Ксен Крас 
Шаг за рубеж

Испорченные сказания – 4

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68455957
«Испорченные сказания. Том 4. Шаг за рубеж»: Эксмо; Москва; 2023
ISBN 978-5-04-177151-5
Аннотация

Древний культ добивается своего, не ведая, к чему это приведет. Борьба за выживание, в которой погрязла знать, не оставляет им шанса на прозрение. Конфликт обостряется из-за всплывших тайн Династий.
Что победит? Традиции, устои и память о мире, или обиды и вражда? Пробужденное могущество накренило чашу весов.
Миры сближаются, а Культ расползается в завоеванных Новых Землях. Привычной жизни больше не будет, а погрязшие в распрях люди не заметят, как сделали шаг за рубеж.

Продолжение темного фэнтези цикла: интриги, древние тайны, магия и народные восстания. Борьба за власть всегда была одинаково кровавой, но российские авторы еще никогда не описывали ее так увлекательно. О людях, магии и тьме. Четвертый том.

Ксен Крас
Испорченные сказания. Том 4. Шаг за рубеж

© Крас К., текст, 2022
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящение и благодарность

Посвящаю этот том семье и друзьям, которые всегда меня поддерживают и подталкивают, когда я хочу сдаться. Легко что-то начать, но очень сложно продолжать и заканчивать, сохраняя тот же настрой и не опуская руки. 
Хочу выразить благодарность всем читателям и блогерам, которые оставляли отзывы, выражали свое мнение, упоминали меня и мои книги, рассказывали о цикле. Без вашей поддержки третий том ждал бы своего часа еще очень долго. 

Памятка
(главные действующие лица)

Аалия Старскай  – дочь Мертора, сестра Райана, Ласса и Клейса, мать Аурона, бывшая королева, супруга Гийера Старская. На данный момент мертва. Ее имя часто звучит во время получения каких-либо сведений об Ордене Тринадцати.
Аквуен Смелый  – пожилой рыцарь Серого Братства, хороший друг и в некотором смысле наставник Клейса Фореста, один из охраны регента.
Амадинллин  – жительница Новых Земель, прославленная воительница, отмеченная духами, парламентер между дикарями и жителями Дэйбрейка. Большую часть времени проводит в путешествиях и выполнении важных поручений. Отправилась в неизведанный Ферстленд вместе с отрядом и несколькими приятелями из коренных жителей ее земель, чтобы вернуть похищенного Венса.
Амфи и Оафи  – пара водоземов, синекожих человекоподобных существ, обитающих в Новых Землях. Они стали хорошими друзьями Рирза, а Амфи испытывает к бастарду особую привязанность. В данный момент проживают в озере близ Фридомхелла.
Арло Флейм  – писарь из Новых Земель, ранее проживавший в Дэйбрейке, мужчина средних лет, попавшийся в лапы Культа Первых.
Арло Форест  – младший брат Мертора Фореста, старше Райана всего на несколько лет. Дядя Райана, Ласса, Клейса, однако дядюшкой его называет все семейство. Отец нескольких дочерей и единственного сына, Ховвила.
Арелл Бладсворд  – ныне покойный бывший правитель Династии Бладсворд, отец Брейва и Эрин, старший брат Мортона.
Аурон Старскай  – настоящий наследник Гийера Старская, спрятан от посторонних глаз у Вилстронгов. Знает, что он настоящий наследник, что на троне сидит подмена, совсем не помнит мать и родной замок, так как был увезен оттуда в раннем возрасте.
Аурон Старскай-из-Санфелла  – принц-подменыш, считающий себя настоящим наследником. Находится в Санфелле, обучается править.

Боуэн Хайтхорс  – один из вассалов Форестов, лучший друг и советник Райана Фореста, выполняет за него всю работу и почти безвылазно находится в Гринтри.
Брейв Бладсворд  – сын и наследник Арелла Бладсворда, брат Эрин. Более десяти лет назад лишился жены, в чем до сих пор себя обвиняет. Имеет взрослую дочь Эризу Редгласс и сына-бастарда Эуана, который не знает о своем происхождении. После предательства вернувшейся сестры, приведшего к смерти очередного наследника и молодой супруги, решил, что проклят, и отправился в изгнание, выбрав для этого путешествие за пределы изученных земель. О его местонахождении ничего не известно.
Винсент Виллингпэриш  – наследник и нынешний правитель Ветви Виллингпэриш, на начало третьего тома находится в плену у Культа Первых. Приятель Арло Флейма.
Велес Лоудбелл  – наследник рода, мечтал стать рыцарем, ради исполнения мечты убил собственного отца Отто Лоудбелла, бывшего рыцаря. После убийства сбежал из родного замка и вернулся к наставнику, сиру Саттону Настойчивому, который и внушил ему мысли об убийстве. Был отдан Культу Первых и лекарям-экспериментаторам.
Велес, Вилла и Венс  – тройняшки, родственники Вихта Вайткроу, ныне проживающие в Новых Землях. Дети лорда Тхага Вайткроу и Таллимии, дикарки, принявшей все традиции и обряды захватчиков. Рождены в законном браке и воспитаны в замке, сочетают привычки Ферстленда и обычаи Новых Земель. Тяжело переживают расставание, никогда по своей воле не разлучались более чем на несколько часов.
Верд Флейм  – наследник Дарона Флейма, должен занять его место, чему активно препятствует его дядя, Зейир Флейм. Мало понимает в военном деле, однако несколько битв под его командованием, скорее по чистой случайности, были успешными. Во время одной из схваток бежал, был пленен Глейгримами и, пока находился в плену, узнал противников ближе. Яро защищает свое право наследовать трон Великой Династии, хотя и не понимает, что с ним делать. Является обладателем дара управления огнем, который проснулся еще в детстве, однако большую часть жизни был вынужден скрывать способности.
Вихт Вайткроу  – правитель Великой Династии, брат Леоны, друг Рирза. Отправился в Новые Земли, чтобы повидаться с тетей Либби, помочь ей и заодно посмотреть новые территории, попал в плен к дикарям, откуда его вытащил бастард Рогора. Сумел вернуться и благодаря другу вернуть невесту и сыграть свадьбу. Считает Рирза частью семьи, вместе с ним захватил Фиендхолл, хотя не желал воевать. Обладает даром, который уже успел испытать, однако продолжает сомневаться в своих талантах.

Гартон Глейгрим  – жена правителя Раяла Глейгрима, проживает в Этернитифелле.
Генлли  – один из Культа Первых, искал желающих примкнуть к культистам в Новых Землях и лордов, которых можно было бы выкрасть. Был отловлен Амадинллин и приведен в Дэйбрейк, откуда сбежал. Помогает брату Роулу.
Гилар Форест  – жена регента Клейса Фореста, любовных отношений с мужем не имеет. В данный момент отправлена в отдаленный замок, подальше от столицы, вместе с бастардами Клейса Фореста и его любовницей.
Грогар  – бастард Эрин Бладсворд, рожденный в браке матери и бродячего музыканта. Воспитан улицей, не обладает никакими знаниями, необходимыми для лорда, после изгнания Эрин был отправлен обучаться на юг.

Даффа Старскай  – сестра Гийера Старская, душевнобольная, многие годы находилась на лечении на острове Фейт.
Дариа Флейм  – дочь Зейира Флейма, жена Хагсона Глейгрима, с унижения которой и началась война соседей.
Дарон Флейм  – умерший правитель, отец Верда Флейма и брат Зейира Флейма. Единственный человек, который кое-как старался объединять семью.
Дейяра Глейгрим  – мать Раяла и Хагсона. Пока сын на войне, помогает содержать в порядке Этернитифелл и земли.

Зейир Флейм  – брат Дарона Флейма, дядя Верда, Фейлна и Марлы. Испытывает неприязнь к родне и ненависть к Слипингвишам, наследника которых жестоко убил. Считает себя достойным занять место правителя вместо брата, которого сам же и сжег. Является обладателем дара, благодаря которому готов расправляться со всеми врагами и несогласными.
Сир Зэуран Независимый  – бывший рыцарь Серого Ордена, отправленный во время болезни Гийера Старская на остров Фейт на лечение. Считает своим священным долгом помочь наказать обидчиков короля, похитил вместе с Тобом Даффу Старскай из Пристанища, чтобы вернуть домой.

Кайрус  – королевский потомственный палач, исполнительный и преданный не только принцу, но и регенту, так как считает Фореста мудрым. За свою верность лишился младшего сына Рисса, когда пошел против Культа Первых, однако это не остановило его и он продолжает выполнять то, что должен.
Кейдс Форест  – супруга Райана Фореста, мать Фейг Вайткроу. Сестра Брейва и Эрин Бладсворд. Очень переживает за обе семьи – и ту, в которой была рождена, и ту, частью которой стала после замужества. Не теряла надежды родить детей кроме Фейг и после долгих лет сумела произвести на свет здорового сына Мертора, подарив роду Форест прямого наследника.
Клейс Форест  – регент при юном принце, младший сын Мертора Фореста, добрый друг и главный сторонник усопшего Гийера Старская. Формально управляет Ферстлендом и делает все, чтобы вернуть в него покой и после посадить на трон настоящего принца.
Крэйд Блэкбоу  – дядя Верда, Фейлна и Марлы, младший брат Дарона и Зейира, сын отца и второй жены. Стал супругом леди Ильмы Блэкбоу и продолжает ее Ветвь. Почти не бывает в землях своего рода, боится Зейира и предпочитает не вмешиваться в конфликты родственников. Во всем слушает супругу.

Лайтор  – моряк, капитан корабля, помогал Вихту и Рирзу вернуться из Новых Земель на юг, а после – добраться до севера.
Ланиас  – рыцарь из Серого Ордена, некогда служил Вайткроу, а после того, как у него сложились любовные отношения с леди Либби, отправился за ней в Новые Земли. После гибели возлюбленной преданно служит ее племяннику, вернулся вместе с ним в Ферстленд и участвовал в завоевании Фиендхолла.
Ласс Флейм  – наследник и единственный сын Зейира Флейма. После войны отца со Слипингвишами был отдан в качестве заложника лорду Утосу Слипингвишу, прожил в землях западного лорда более половины жизни. Не испытывает тяги возвращаться домой, выбрал себе невесту из дочерей лорда Утоса и был готов жениться. Когда отец явился в его новый дом, принял сторону Слипингвишей и помог сбежать оставшимся в живых.
Ласс Форест  – средний сын Мертора Фореста, брат Клейса и Райана. Всегда выступает в качестве советника и примиряющего двух братьев человека, поддерживает постоянную связь и с младшим, и со старшим.
Леон  – рыцарь, лучший друг и преданный соратник Отто Тихого Лоудбелла. Оставил Санфелл и прибыл жить в Ворнингбелл для того, чтобы помогать другу и его супруге. Выступал в качестве наставника Велеса, обучал его и сопровождал на турнир. После того как Велес пропал, занялся его поисками.
Леона Вайткроу  – сестра Вихта Вайткроу, еще не достигла возраста, когда леди выдают замуж. Талантливая красивая девочка, которую очень любят южане.
Либби Вайткроу  – умершая в Новых Землях и сожженная там же для недопущения распространения болезни тетя Вихта Вайткроу, младшая сестра его отца.
Лилан Флейм  – мать Верда, Марлы и Фейлна. Глубоко верующая женщина, видящая в старшем сыне лишь хорошие качества и возможность спасения мира. Тяжело переживает гибель мужа и борьбу за власть сына и брата Дарона.

Марла Флейм  – дочь Дарона Флейма, сестра Верда. Завела роман с воином, забеременела и, чтобы не быть наказанной матерью, предпочла вместе с любовником сбежать из дома. Во время войны была спрятана Фейлном. Родила сына и не планирует возвращаться домой, желая счастливой жизни вдали от матери и борьбы за власть.
Мортон Бладсворд  – младший брат Арелла Бладсворда, дядя Эрин и Брейва. Мечтал стать рыцарем, провел вдали от востока большую часть жизни, постоянно то возвращаясь домой, то вновь покидая его и отправляясь в Санфелл. Приложил руку к избавлению от Эрин, не мешал Брейву отправиться в изгнание. Стал наместником востока. Присоединялся к войне Флеймов и Глейгримов, позволял Культу Первых творить свои дела и пользоваться портами Бладсвордов.

Ниллс  – бывший слуга и Магистр Шпионажа у Редглассов, простолюдин, который половину жизни был уверен, что лишь благодаря лорду Экрогу избежал гибели. После того как узнал правду, выкрал Рорри Дримленса, желая привести его в Санфелл, и посмел пойти против бывшего хозяина.

Огрор  – сир, прошедший обряд посвящения в Новых Землях, где и проживает. Является метисом, отправился командующим отрядом вместе  с Амадинллин, к которой испытывает теплые чувства.
Олира Лонгтейл  – кузина Раяла Глейгрима, сестра Эттена Глейгрима. Не смогла остаться в стороне, когда разразилась война между Флеймами и Глейгримами, оставила детей и супруга на севере и отправилась на помощь семье. Пленила Верда Флейма. До сих пор остается в землях Глейгримов, не желая возвращаться домой.

Райан Форест  – правитель Династии, старший сын Мертора Фореста, брат Клейса и Ласса. Отец Фейг Форест, приятель убитого Рогора Холдбиста. Уважаемый народом мужчина, готовый на все ради семьи, но при этом постоянно находящийся в конфликте с младшим братом, которого ревнует к его обязанностям. Повесил выполнение своих обязанностей правителя на вассала и друга, Боуэна Хайтхорса. Отправился возвращать Ховвила из Кнайфхелла, опасаясь расстроить супругу и дядю Арло.
Раял Глейгрим  – правитель Великой Династии Глейгрим. Является обладателем дара поднимать мертвецов, чем уже воспользовался, будучи преданным Бладсвордами у Кеирнхелла. Обладает даром с самого детства, но из-за переживаний родителей научился сдерживать себя, почти позабыв о таланте. Прозван вассалами и народом новым Проклятым королем. Сумел мирно разрешить конфликт с наследником Флеймов, заведя с ним дружеские отношения.
Ренрог Холдбист  – младший брат Рогора Холдбиста, дядя Рирза, Ротра, Робсона, Рисса и Рианы. В юности прослыл чрезмерно жестоким человеком, забивал людей до смерти, из-за чего вселял страх даже в старших братьев и отца. Отправился завоевывать Новые Земли в лагерь Глейгримов и нашел там себе новый дом, став полноценным правителем. Неохотно вернулся на север, когда его позвал брат, выполнил все необходимые для помощи манипуляции, однако привычек не оставил. Отправился на поиски Рогора Холдбиста, когда тот пропал.
Риана Холдбист  – младшая дочь Рогора Холдбиста, сестра Ротра, Робсона, Рисса и Рирза. Должна была исполнить волю отца и, если повезет, стать королевой Ферстленда.
Рирз  – бастард Рогора Холдбиста, брат Ротра, которого сам же и убил, Рисса, к смерти которого также причастен, Робсона и Рианы. Был отправлен отцом в Новые Земли строить замок, но обрел союзника в лице правителя юга Вихта Вайткроу, вернулся в королевство, получил в дар замок на юге, вернул другу невесту, а после убедил того отправиться на север и захватил Фиендхолл. Страдает от потери памяти во время вспышек ярости, обладает даром Первых.
Рисс Холдбист  – самый младший сын Рогора Холдбиста, убит Рирзом в раннем возрасте.
Рисс  – сын Кайруса, королевской карающей длани, или попросту палача. Был похищен культистами с целью давления на его отца. Когда Кайрус решился на то, чтобы рассказать об угрозах регенту, мальчик был убит.
Робсон Холдбист  – младший сын Рогора Холдбиста, брат Рирза, Ротра, Рисса и Рианы. Самый миролюбивый и мягкий из семейства, имеет больше женское воспитание, был всегда более привязан к матери. Хороший семьянин, верный муж, успел обзавестись наследником. Легко поддается на уговоры, в том числе согласился отправиться на войну, чтобы поддержать племянника матери, Раяла Глейгрима, бросив север без правителя.
Рогор Холдбист  – бывший правитель Великой Династии Холдбист, отец Ротра, Робсона, Рианы, Рисса и Рирза, к которому испытывает лишь неприязнь, переходящую в ненависть. Вел север и семью к процветанию, имел хорошие отношения с женой и приемлемые с законными детьми. Не ввязывался в войны, которые не могли ему ничего принести, надеялся стать отцом королевы, выдав дочь Риану за принца Аурона Старская. Убедил Райана Фореста отдать Ротру Фейг, расторгнув соглашение с Вайткроу. Чтобы получить выгодную невестку, избавился от предыдущей. До последнего сохранял достоинство и переживал за свой род. Пал жертвой неверных суждений Экрога Редгласса, общепризнан мертвым, однако значится пропавшим.
Рорри Дримленс  – наследник Великой Династии Дримленс, сын Тормера. После смерти родителей долгое время жил замкнуто в главном замке запада Профисайфелле, не получил никакого жизненного опыта. По дороге к королю был похищен Ниллсом по приказу Экрога Редгласса, некоторое время провел в Миррорхолле, затем в Шинфорте, после чего был сначала вывезен Ниллсом, после – похищен странствующим рыцарем, а затем попал к Культу Первых.
Роул  – один из Культа Первых, глава небольшой группы. Жестокий человек, с радостью издевающийся над пленниками и обожающий всех строить. Поиском новобранцев-культистов занимается его брат Генлли.
Таллимия  – дикарка из Новых Земель, дочь вождя, отправившаяся жить в замок и ставшая женой одного из завоевателей, Тхага Вайткроу. Мать тройняшек, Виллы, Велеса и Венса. Подруга Амадинллин, умерла в достаточно молодом возрасте, убита коренными обитателями Новых Земель как предательница. Тройняшки утверждают, что Таллимия имела магические способности.
Тимая  – одна из сторонниц Культа Первых, лично преданная Ивтаду. Ищет новых сторонников, была в руках палача Кайруса, откуда ее, как было задумано регентом, спас Цом. Испытывает благодарность к юноше и желает переманить его на свою сторону.
Тоб  – юноша из простого народа, родился в деревне в семье, где кроме него были лишь дочери. Ради родителей и самого себя отправился на обучение к лекарям в Цитадель, после был отправлен на остров Фейт, чтобы заботиться о душевнобольных. Исправно выполнял работу, пока не встретил Даффу Старскай и Зэурана Независимого, убедившего его в необходимости сбежать. Надеясь получить обещанное золото, Цом согласился помочь. Крайне не рад тому, как складываются обстоятельства вокруг него.
Сир Тордж Проницательный  – среднего возраста рыцарь из Серого Ордена, преданно служащий королю и регенту. Некогда был одним из наставников и помощников Клейса Фореста, вместе с ним избавлялся от семьи Лжеаурона, вывозил настоящего принца и сопровождал регента или короля во время встреч с наследником. Осведомлен обо всем, что происходит с Клейсом Форестом, является его ближайшим другом, готовым всегда поддержать или объяснить, в чем регент не прав. Имеет немало детей, которым старается помогать. Не покидает стен Синего города кроме как для военных походов и редких поручений.
Утто Грейвул  – бывший моряк, ныне лорд Ветви. Некогда влюбился в воинственную леди Лиару Грейвул, ради которой согласился оставить свободу и отправиться в замок. Заботливый отец, готовый мстить за отпрысков, верный супруг, искренне борющийся за благо рода и готовый стремиться к совершенству. Обвинял Рогора в убийстве невестки, своей дочери, и как только Фиендхолл покинули все Холдбисты, решил захватить замок, чтобы отомстить. Южане во главе с Рирзом и Вихтом успели сделать это до него. Быстро понял, что враги его врага могут быть полезны, перешел на их сторону, познакомился с бастардом Рогора и южным лордом, в которых увидел союзников по ненависти к Рогору.

Фейг Вайткроу  – дочь Райана Фореста, любимая племянница Клейса Фореста, супруга Вихта Вайткроу, в данный момент ожидающая пополнение. Была отдана в жены Ротру Холдбисту, которого возненавидела вместе с его отцом Рогором. На севере применила дар управлять животными, натравив их на лорда Холдбиста. Была похищена Вайткроу и Рирзом с рыцарского турнира, сбежала на юг, после чего, будучи вдовой, не имеющей детей, получила разрешение от отца и регента выйти замуж за южанина. Ее дар продолжает усиливаться.
Фейлн Флейм  – младший брат Верда Флейма, стеснительный и неуверенный в себе, должен был наследовать трон за отцом, пока Верд был в плену, но легко отдал власть в руки Зейира, так как не посмел идти против него. Отправлен братом в Этернитифелл, подальше от опасности.

Хагсон Глейгрим  – младший брат Раяла Глейгрима, с поступка которого разгорелась война Глейгримов и Флеймов. Довольно успешно вел войска, пока не был пленен в Кеирнхелле Зейиром Флеймом, а после отправлен в Файртаун к Дарону Флейму. После того как Верд Флейм был объявлен пропавшим, Хагсона перевезли в укрепление подальше от Файрфорта доверенные лица Дарона, чтобы о его местоположении никто не прознал. До сих пор находится в плену.
Харг Редгласс  – старший сын и наследник Экрога Редгласса. Не терпит кровопролитий и жестокости. Был отправлен в Новые Земли.
Хельга Редгласс  – единственная дочь Экрога Редгласса, мечтает прославиться как боец, желает править родом, старшая из детей. Была отправлена в Новые Земли.
Ховвил Форест  – кузен Райана, Ласса и Клейса, единственный сын Арло Фореста. Ответственный юноша, мечтающий прославиться как воин, вежливый и талантливый. Был отправлен на учебу к Мортону Бладсворду в Кнайфхелл и заодно должен был следить за тем, как идут дела в восточных землях. Пропал без вести, похищен Культом Первых.
Хэг Редгласс  – младший сын Экрога Редгласса, имеет проблемы с умственным здоровьем, отчаянно оберегается отцом и сестрой. Был отправлен в Новые Земли.

Цом  – слуга в Санфелле, простолюдин, родом из деревни. На его поселение напали люди Ниллса в одеждах с гербами Флеймов, чтобы отвести подозрения от Экрога. Получил увечья в виде многочисленных шрамов на теле, большого шрама на щеке и выбитых зубов. В числе прочих прибыл жаловаться королю и регенту, был оставлен Клейсом Форестом на службе в Санфелле в качестве слуги, за что испытывает огромную благодарность.
Шау Лоудбелл  – глава Ветви Лоудбелл, вышедшая замуж за сира Отто Тихого и добившаяся, чтобы тому даровали свободу от рыцарства и титул. Мать Велеса и Сэйры Лоудбелл. Жила счастливой жизнью, преданно служа Дримленсам и не задумываясь о том, что не касалось ее семьи и земель. Тяжело переживала желание горячо любимого сына стать рыцарем. Когда Велес вернулся и убил Отто, Шау отказывалась верить в причастность сына к преступлению. Видела глазами Велеса и словно побывала в его теле, когда юнца пытал один из лекарей, примкнувших к Культу Первых; убедилась, что сын жив и в его исчезновении виноват сир Саттон Настойчивый из Серого Ордена. Неотступно ищет наследника, не слушая советников.

Эббиана Холдбист  – супруга Рогора Холдбиста, мать Ротра, Робсона, Рисса и Рианы, хорошо относилась и к бастарду мужа, Рирзу. Тяжело переживала смерть сыновей, несмотря на то что проводила мало времени со старшим, которого готовили на роль правителя. Понимая, что дочь тоже покинет ее, отдавала всю любовь Робсону. Переживает за Глейгримов, из рода которых произошла, плохо перенесла смерть Джура. Всем, чем могла, даже за спиной мужа, помогала племяннику Раялу Глейгриму, а после пропажи Рогора убедила сына вмешаться в войну.
Экрог Редгласс  – правитель Великой Династии Редгласс, затеявший войну Глейгримов и Флеймов. Похитил Рорри Дримленса ради собственной выгоды. Считал себя непревзойденным хитрецом, однако совершил ряд ошибок, из-за чего лишился верного слуги, упустил пленника Дримленса и потерял ценного союзника – Рогора Холдбиста.
Эриза Редгласс  – единственная законнорожденная дочь Брейва Бладсворда, новая жена Экрога Редгласса. Воспитана быть примерной женой, неплохо ладит с отпрысками мужа. К супругу испытывает самые теплые чувства и считает себя счастливой женщиной, готовится стать матерью.
Эрин Бладсворд  – сестра Брейва Бладсворда и Кейдс Форест, мать Грогара. Сбежала из дома, чтобы стать лекарем, но, когда жизнь стала слишком тяжелой и она лишилась покровителей, решила вернуться в Кнайфхелл вместе с сыном, где неудачно пыталась избавиться от Лилор Бладсворд, новой жены брата. Была обвинена Мортоном Бладсвордом в убийстве, изгнана с востока, и уже за пределами его земель попала в руки к Культу Первых.

Кайрус

Королевский палач жил в поселении с людьми, жестоко убившими его сына. С теми, кто ставил свои цели превыше законов, превыше жизней. Кайрус, единственный, кто не относился к этому сборищу и скорее назывался врагом, чувствовал себя более или менее неплохо, он бы даже сказал, что с ним обращались вполне достойно. С одной стороны, он считался пленником, так как никуда не мог уйти по своей воле, за ним непрерывно наблюдали и контролировали каждое движение, а с другой – гостем, так как не понаслышке знал, как на деле относятся к невольникам в лагере.
Люди из Культа Первых и особенно их дети разглядывали карающую длань как диковинную зверушку, желающие поглазеть стягивались со всех концов стоянки, они ради безопасности – толпой всегда не так страшно, как по одиночке, – собирались в группки, перешептывались, указывая в сторону палача. Юноши и девушки, еще молодые, быть может, всего на пару лет старше Ларса, из тех, что отличались храбростью, подходили к нему и заговаривали. Обычно их беседа сводилась к коротким вопросам или проклятиям и грубым словам, а порой и попыткам пнуть или толкнуть мужчину.
Один раз девочка лет одиннадцати, чрезмерно худая, с волосами неприятного грязно-серого цвета, которые выбивались из-под самодельной шапки из тряпок, беличьих шкурок и палочек, задорно торчащих во все стороны, бесстрашно, с самым надменным видом подошла ближе и от души ударила по миске с похлебкой. Мужчина тогда держал ее в руках.
Нет, Кайрус совсем этому не удивился. В юные годы жестокое отношение, мстительность, выкрики из толпы и ненависть в глазах горожан пугали палача, расстраивали, он постоянно пытался найти себе оправдания. Надеялся примириться с жителями. Еще учеником, он говорил на площади, что ни в чем не виноват, говорил, что это его работа, такая же, как молоть зерно, печь хлеб или стирать. Чуть после, когда палач уже женился, его удивляло совершенное нежелание жителей Санфелла понимать то, что на самом деле чувствует он, да и любой его брат по ремеслу. То, что делал Кайрус, являлось не более чем его работой. Делом, которое приносит деньги, еду, одежду, дом, возможность жить. Удивляла и все та же жестокость, она не исчезла с годами.
Но время шло, Кайрус умнел, набирался опыта, впитывал в себя полезные советы других мастеров топора и веревки. Он не только учился делать свою работу, но и обрастал прочным панцирем, через который никто не мог добраться до его истинных чувств. Понемногу наращивал слой за слоем. На лице он предпочитал носить маску равнодушия и непроницаемости, но не надменности.
Королевскому палачу помогало и то, что он от природы был спокоен и смирен, редко дрался в детстве, предпочитал не избегать конфликтов, изворачиваясь змеей, а игнорировать их как явление, ровно до тех пор, пока это было возможно. Отец объяснял Кайрусу в свое время, с чем тому придется столкнуться, предупреждал его, советовал, но никогда не оберегал и не защищал от гнева и унижения.
Когда в сына палача кидали камнями, карающая длань Его Величества не вмешивался. Отец не закрывал отпрыска от грязи, экскрементов, хотелось верить, только животных, и других неприятных вещей, которыми люди выражали негодование. Он не спасал сына от плевков и не прерывал того словесного потока и громких пожеланий смерти, которые обрушивались на юного Кайруса. Поначалу было очень тяжело, злость и обида на родителя мешали раскрыть весь потенциал и достойно показывать себя. Пожалуй, года три, а то и четыре, будущий палач свято верил, что ненавидит отца и Санфелл и те платят ему тем же.
С каждым годом становилось проще.
Тело крепло, а вместе с тем разум и душа учились находить то самое равновесие, из которого их было бы невозможно вывести. Со временем Кайрус понял, что должен был благодарить отца, к сожалению, тот оставил мир, так и не увидев первого внука – Ларса. Палачи хорошо питались, их лечили лучшие лекари, они не мерзли, а когда карающие длани уже не могли самостоятельно справляться, если дети не обеспечивали им уют, король назначал людей для ухода за верными подданными. Впрочем, к этому редко прибегали. Так получалось, что только один из десяти доживал до преклонных лет. Что бы ни делали правящая верхушка или лорд, палачи умирали по дороге из дома или, напротив, домой. Они умирали на площадях и в лавках, у порога тюрьмы и посреди квартала, в одиночестве и в окружении множества людей. Умирали от ножей, топоров, веревок и камней, и нередко от сапог и кулаков. Редких, очень редких, лишь тех, кто действительно заслуживал и вел себя недостойно призвания, травили. Подсыпать в еду яд опасались потому, что слуги знати обычно предпочитали приобретать товары в тех же лавках, где и ненавистные карающие длани – у лучших торговцев, – и никто из жителей не желал напрасно наводить на себя подозрения, если дело того не стоило.
Кайрус видел за свою жизнь четырех мертвых палачей. Первым был, к сожалению, отец. Это воспоминание о крепком, невысоком мужчине с черной лоснящейся бородой и всегда одинаковым лицом, не важно, что он делал – убивал врага короны или обнимал детей, – и добровольно выжженным на руке знаком в виде петли, которого забили камнями и палками, как собаку, у самой площади, а после насадили на кол, уже не вызывало дрожи, как ранее. В тот день, увидев тело, Кайрус испытал страх. Он признавался старшему сыну, что боялся повторить эту же судьбу, рассказывал, что долго никто не помогал ему снять тело отца. Плакать палач не позволил себе ни в тот день, ни через цикл или год, но руки совсем не желали слушаться. От пережитого они дрожали.
Только защитники города помогли юноше убрать мертвеца с площади. Успокоения после этого все равно не пришло. Несколько сезонов Кайрус боялся ходить один, и через год, а то и меньше, он обнаружил мать и сестру почти в том же месте – с ними поступили еще более жестоко. Ужас, который бурлил в мужчине, хоть тот и не показывал этого, копился. Вечером того дня, когда учинили суд над женщинами его семьи, в Кайрусе что-то сломалось – так говорила Онса, и мужчина не спорил. Супруга утверждала, что именно с того момента, как мать и сестра палача не вернулись домой, муж что-то понял, достиг какой-то истины и стал до омерзения спокойным.
Онса с юных лет была мудрой: Кайрус в самом деле многое осознал. Особенно остро он понял одну мысль, главную: подобная судьба ожидает всех представителей его ремесла, рано или поздно, так или иначе, в окружении толпы или один на один с убийцей, но каждого из верных слуг короны настигнет расплата. Не имело значения, что на самом деле испытывают палачи и убивают ли они в принципе хоть кого-то. В небольших городах чаще всего ограничивались наказаниями, может, одним убийством на пару-тройку лет. Зачастую палачи убивали меньше народа, чем городская стража, рыцари или воины в мирное время, а про войну и вовсе говорить не стоило. Но тех, кто носил знак какого-либо из орденов, уважали, а тех, у кого красовалась красная петля, – ненавидели.
У Кайруса был выбор, что делать с этим, и он предпочел самый, по его мнению, верный вариант – смириться. Тем более после того, как Его Величество Гийер Старскай приказал выпороть каждого тринадцатого на площади, а тех, чья вина будет доказана, вздернуть как предателей. После горожане успокоились и снова начали обходить мужчину стороной. Примирение с судьбой принесло Кайрусу плоды. Страх исчез, жизнь перестала казаться несправедливой, и душевное равновесие было восстановлено.
С тех пор Главный королевский палач уже успел пережить множество плевков и ударов. Его хороший друг Иол предлагал ему прекрасный способ борьбы с подобным – представлять, что может случиться с обидчиками, и чувствовать свое превосходство, однако Кайрусу этого и не требовалось.
Мужчина вылил свою похлебку на землю и пару раз встряхнул рукой с миской. Женщина в застиранном переднике, которая занималась раздачей еды, осуждающе посмотрела на пленника. Ей не нравилось, что того принимали как короля, – еще бы, ей, несмотря на старания и долгие годы службы Ивтаду, не доставалось и трети тех же привилегий. Дама сама жаловалась на это, и так громко, чтобы услышали в любых точках лагеря.
Ивтад, командовавший сборищем, велел относиться к пленнику с уважением и не сметь причинять ему вреда. Когда вожак сброда находился рядом, люди слушали его, и Кайрус мог чувствовать себя в полной безопасности, но стоило только защитнику отлучиться, как недовольные разом выползали и начинали виться вокруг. Серьезно ранить они опасались, но на мелкие пакости решались многие.
Оказавшись в лагере в первый день, увидев, с каким лицом многие смотрят на гостя, и услышав то, чего ему от всей души желают, королевский палач уже был готов смириться с печальной судьбой. Он ждал кровавой расправы, не понимал, почему его так долго куда-то везли, чтобы поквитаться, и думал только о том, что ему есть за что благодарить судьбу – его жена и дети остались в Санфелле, а значит, их время еще не пришло. Онсу, может быть, трогать не стали, она всего лишь женщина и жена. Да, ее назовут матерью проклятых детей, избранницей убийцы, однако именно благодаря этому не решатся насиловать. Если повезет, большинство выступит против ее казни. Сейчас, когда с урожаем в землях Старскаев дела шли более чем хорошо и последние годы помогли людям насытиться, даже бедняки и попрошайки и те помирали реже. А сытые люди, как бы ни сердились, не могли сравниться по ярости и изощренности методов самовольной расправы с оголодавшими, лишившимися детей и надежды.
Но более судьбы супруги мужчину волновала судьба младшей дочери – старшая собирала приданое и вот-вот должна была перебраться в дом своего будущего мужа, в другую семью палачей, которые проживали на северо-востоке от Санфелла. Кайрус не простится с ней, зато велик шанс, что ее не успеют тронуть. Люд не отправится по ее следам, не станет тратить на это время. Ларс, настоящая гордость и опора Кайруса, первенец, который, в отличие от бедного милого мальчика Рисса, уже успел проявить себя, отличался не только послушанием и трудолюбием, показывая, насколько может повезти с отпрыском, но и уже преодолел тот возрастной порог, что считался самым опасным. Чаще всего дети, пережившие его, доживали до появления собственных отпрысков.
Преемника королевской карающей длани и младшую дочь ожидали бы самые жестокие казни, попади они Культу Первых. Скорее всего, Ивтад не стал бы защищать детей, он точно обозначил, для чего ему нужен Кайрус, но остальные порадовали бы толпу…
Вопреки ожиданиям, мужчине вручили другую миску с похлебкой, вырывая его из неприятных мыслей. Видать, Ивтад умудрялся добиваться того, чтобы сброд его слушался. Но и в этот раз спокойно поесть у палача не получилось – молодежь обступила пленника. Один из них держал обеими расцарапанными руками со сбитой на костяшках кожей толстую палку, остальные же только сжимали кулаки. Несмотря на возраст, явившиеся выглядели весьма воинственно, а злость во взгляде и искореженные от смеси ненависти и презрения лица были совсем не детскими.
– Ты – королевский палач? – спросил юноша с палкой, и мужчина молча кивал в ответ.
– Это ты мучаешь в тюрьме людей, которые ни в чем не виноваты? – Кайрус и не рассчитывал на достойное обращение и приятные беседы. Он и без того был поражен, так как по пути готовился, что его бросят в клетку как зверька и заведут разговор о короле, регенте и их секретах. Вместо этого он жил не хуже, чем в своем доме в столице.
– Я не пытаю тех, кто не виноват. Если человека осудили ни за что, любой палач узнает это и сообщит своему лорду или королю. Но те, кто виновен, остаются в застенках.
– Ты за себя говори!
– Те, кто виноват, попадают ко мне.
– И ты их мучаешь?
– Я получаю информацию, которую необходимо получить, и не более того. Я никогда не ставил себе цели унижать и терзать кого-либо. Мне это не доставляет удовольствия, это всего лишь моя работа.
– Работа – это поля засеивать и пахать, муку молоть, обжигать горшки, мыть, стирать, печь, ковать. Это работа! – вооруженный юноша мнил себя главарем и говорил за всех, его спутники только выкрикивали слова согласия. – А то, что делают такие твари, как ты, это не работа. Ты издеваешься над людьми!
– Я не…
– Издеваешься! Мы все видели! Мы все пришли из города. Мы все из Санфелла. И все видели, что ты делаешь. Мы были на площади!
– Чудовище!
– Чтоб тебя земля поглотила!
– Первые избавят мир от тебя и всех-всех палачей! Ненавижу!
Кайрус отодвинул от себя наполовину опустошенную миску. Холод улицы пробирал до костей, его одежды порвались, их обещали починить, но не торопились с этим. Он вынужденно согласился носить другие вещи, но протертые рубахи из дешевых тканей, пусть и надетые в несколько слоев, так же как и штаны – Ивтад искал лучшее, – и его собственный камзол, не спасали от холода. Постоянно хотелось есть, а горячая сытная еда приносила с собой тепло только на некоторое время. В этот же раз Кайрус был лишен данного удовольствия, третью миску ему уже не вручат.
Пальцы на ногах замерзли, и мужчина встал, намереваясь уйти от разгорающейся ссоры. Драться с детьми и доказывать им что-либо – потеря времени.
– И куда это ты? Мы тебя не отпускали!
Юноша-главарь все же решил воспользоваться своим оружием и ударил Кайруса по спине. Удар вышел не сильным, скорее предупредительным. Палач не стал садиться обратно, и когда вооруженный вновь попытался ударить, подгадал момент и схватился за конец импровизированной дубинки. Не ожидающий этого юнец выпустил оружие, оставляя его в руках противника. Королевская карающая длань вышел из-за стола, отступил от столешницы и пеньков-табуретов, а затем сломал дубину об колено на две части. Со стороны это выглядело красиво, Кайрус не сомневался, но на деле же он зря решился на подобные фокусы – твердая деревяшка после соприкосновения с ногой, может, и превратилась в два бесполезных куска, но и сама конечность была совершенно не рада подобной встрече.
– Ты… Ты! Ты ничтожество! Ты проклятый! – главарь слишком расстроился из-за потери оружия. – Ты убил моего отца! Ты мучил его! На площади он не мог сам стоять, я видел, как его держат. Он не смотрел на меня… На меня! На своего сына… А он был строителем и учил меня, он кормил моих сестер! Он не сделал тебе ничего, а ты его убил! Ты убил не только его, но и их…
– Так вот почему ты так складно говоришь. – Палач не мог понять, почему простолюдин, пусть и из города, неплохо выражает мысли, а в его речах не проскальзывают исковерканные слова, простые обороты и проглоченные окончания.
Строители ценились, их детей охотно обучали вместе с будущими писарями и лекарями основам ораторского искусства, счетным наукам, грамоте, немного геральдике. Если, конечно же, были возможность и учителя, а в Сантауне их насчитывалось с избытком. Порой казалось, что даже прачки и горшечники в столице образованнее писарей из небольших городков.
– Хорошо говорю? Я мог бы стать хоть кем-то, если бы не ты! Моего отца утащили в тюрьму только за то, что он не верил в Богов. Он верил Ивтаду, верил в Первых и мечтал, что истинные правители вернутся. Он не участвовал ни в каких бунтах, он был мирным человеком. С соседом, пьяницей, когда тот сестренку хотел в углу зажать, и то драться не стал, а по душам поговорил. Ничего дурного не делал, только приятелям и соседям поведал, что Первые-то лучше лордов всех. И за ним ночью пришли. Его обвиняли в том, чего он не совершал, уж я-то знаю.
– Если человек невиновен, я об этом узнаю́ и сообщаю Его Высочеству и Его Величеству…
– А если надо, чтобы он признался? Я знаю, так делают.
– Ты весьма просвещен. Если твой отец не был хотя бы бастардом какого-нибудь лорда, то никто бы не стал приказывать ни мне, ни какому-то другому палачу. Какой с этого прок?
– Отобрать наш дом и то, что у нас есть!
Кайрус не посмеялся над глупым главарем шайки только потому, что не считал это правильным, – тот потерял отца и ввязался в Культ. Если сейчас над ним еще и смеяться, ничем хорошим это не закончится ни для вспыльчивого сына строителя, ни для палача.
– Ты, полагаю, знаешь, – попытался вразумить безумца мужчина, – что мы весьма обеспечены и у каждого палача есть собственный дом. Если мы прибываем в город, нам отдают жилище. Мы не имеем права забирать чужие дома, и тем более не мы решаем, кого следует отправить в тюрьму. Про убийства я и вовсе говорить не вижу смысла.
– Тогда вы договариваетесь с кем-то, – упрямо продолжал настаивать на своем хозяин палки. – Я ведь не один такой! У нас у всех отобрали дома. Нас выгнали на улицу, нас лишили родителей. Часть пошла со мной и присоединилась к Ивтаду, а многие остались в городе, они надеются вернуть свое. Но я знаю, что у них не выйдет. Я знаю!
– Я не понимаю. – Кайрус видел, что юноша готов продолжать говорить, и понимал, что надо разобраться со всем этим как можно скорее. Пусть он и был в плену, но, если верить Ивтаду, заточение не станет длиться вечно, и рано или поздно мужчина сумеет добраться до регента. А если так, то лучше всего получить как можно больше информации, которая после сможет помочь Его Высочеству и Его Величеству. Надежда еле-еле трепыхалась в душе Кайруса, и он попытался придать своему голосу как можно более сочувствующие нотки: – Расскажи мне, что у вас случилось. Я не имею к этому никакого отношения.
Главарь высыпал еще порцию оскорблений, погрозил кулаками, а когда палач сел обратно на табурет, ребенка прорвало. Непонятно почему – то ли из-за Кайруса и его попытки вести себя дружелюбно и сопереживать, то ли потому, что юноша хотел высказаться и наконец встретил те самые уши, да еще и в лице виновника, и больше не мог сдерживаться. Излияния увлекли и верного королевского слугу, он слушал, запоминал, выражал сочувствие ребятне и надеялся, что вскоре передаст услышанное регенту и его доверенным лицам.
Юношу звали Эйг. Его отец, как уже сообщили Кайрусу, строитель, несколько лет назад потерял руку – во время возведения то ли крепостной стены, то ли здания плохо закрепили валуны. Происходило это в Новых Землях, куда все семейство перебралось, вызвавшись добровольно. Мужчине повезло, что он остался жив. Сломанная в то же время нога, в отличие от руки, срослась ровно, ей удалось вернуть прежнее состояние и подвижность. Верхнюю конечность не просто придавило, а надолго зажало между камнями и в нескольких местах проткнуло щепками от сломанной деревянной конструкции, которая должна была удерживать валуны.
Кости в кисти и пальцы перемололо в муку, куски дерева занесли в рану что-то, рука воспалилась и раздулась. Лекари не могли спасти ее и, чтобы строитель выжил, отрезали по самый локоть.
С такой травмой работать как прежде было невозможно, а уж обитать в Новых Землях, на территории строящегося замка, и того хуже. Опасно. Строитель, опытный и успевший прославиться, вполне мог командовать, но он посчитал травму плохим знаком и вместе с семьей отправился в Ферстленд. Поскольку денег у семьи было вполне достаточно, они обосновались в Сантауне, во внутренней его части, недалеко от стен замка. Опыт и знания помогли мужчине найти работу, и он даже начал обучать – разумеется, за плату – основам, которые могли пригодиться горожанам. Например, он рассказывал, как сделать так, чтобы печь лучше грела, или как подешевле укрепить крышу. Советы, хоть и не бесплатные, помогали. Находились и желающие пойти по стопам строителя и обучиться выгодному и почетному ремеслу.
Монеты не текли рекой, но хорошее месторасположение дома и острый ум приносили свои плоды. Через год после переезда в столицу семья пополнилась на одного ребенка – у Эйга родилась третья сестра, еще через два – мать умерла родами и забрала с собой младшего брата.
С тех пор отец Эйга перестал верить в Богов, которым усиленно молился. Раньше он ходил в Храмы и жертвовал, сколько мог. Теперь же мужчина тяжело переживал утрату и не был способен смириться с тем, что его идеальная семья распалась. Наследник продолжал обучаться, его знакомые из писарей и лекарей последовали примеру строителя и также начали обучать за звонкую монету, но Эйга по старому приятельству пускали учиться бесплатно. Со временем жизнь начала выравниваться и в памяти не всплывала смерть женщины, можно было даже сказать, что семья жила счастлива.
Увлечение отца Культом Первых было поверхностным, в отличие от сына: он слушал проповеди, пару раз вступал в дискуссии на улице и утверждал, что культисты говорят верное дело – лекари поголовно ничтожества, Богов не существует, лорды на троне не способны контролировать то, что обязаны… Одним словом, мужчина не мог пережить гибель матери его детей и обвинял в этом всех, кто попадался на пути. Вероятно, вскоре он начал бы обвинять в том числе и сам культ, для этого требовалось лишь немногим больше времени. Эйг утверждал, что его родитель стал чрезвычайно ворчлив, он не просто сетовал на всех и каждого, но и обучился отыскивать и приводить разумные доводы.
Жизнь юноши изменилась в один день, когда за отцом явились воины. Строителя отвели в тюрьму и отдали в руки палачам. Оставшиеся без кормильца дети не знали, что делать, и именно в это время им решил помочь то ли сын, то ли муж дочери, то ли еще какой-то родственник ростовщика. Добрый человек поведал, что если заплатить приличную сумму палачу и страже в тюрьме, то отца непременно освободят. Накоплений, разумеется, у семьи имелось немного, и тогда этот же советчик предложил заложить дом. Он говорил юноше, что раз глава семейства хороший строитель и даже бывал на пиру у Его Величества, то заработать, чтобы отдать нужное или попросить у друзей и вернуть сначала дом, а после и то, что должен, ему не составит труда. Эйг был согласен с родственником ростовщика – отец и правда мог придумать что угодно, и волноваться об этом не имело смысла – и согласился.
Всего через три дня строителя казнили вместе с неизвестными мальчишке бунтовщиками и преступниками. Эйг ходил к ростовщику, он хотел потребовать деньги обратно, кричал что-то, даже пытался подраться, но ему нечего было предъявить. Никаких доказательств не имелось, родственник утверждал, что впервые видит сына строителя и ни в коем случае не стал бы идти против короля и его палачей и кого-то подкупать.
А вот бумаги по дому были подписаны. Срок, за который Эйг должен был отдать всю сумму, Кайрус счел издевательством, взрослый не сумел бы заработать нужное, а детям и подавно платили сущие копейки. Вскоре главаря шайки с сестрами прогнали на улицу, старший отпрыск строителя работал, сколько мог, и все, кроме денег на еду для себя и сестер, он тратил на выплату долга, но дело почти не двигалось с места.
К старшей из девочек нередко приставали на улицах, и юноша был вынужден отдать двух сестер помощницами к прачкам, а третью, которой уже впору было копить приданое, к пожилому бездетному рыбаку. Девочки трудились ничуть не меньше брата, но не получали за это ничего, кроме крова и еды. Рыбак оказался совсем не добрым человеком, юноша предпочел не вдаваться в подробности и только заявил, что теперь у него осталось лишь две сестры.
Сам же Эйг продолжал экономить на всем и только и делал, что работал и носил монету за монетой. Спустя всего три или четыре цикла – он потерял счет времени – уставшему, выбившемуся из сил и заметно исхудавшему сыну строителя сообщили, что больше он может не стараться и дом теперь принадлежит ростовщику. Время на выплату долга закончилось. То, что юноша сумел заработать и принести, отпрыску казненного не вернули и вновь сделали вид, что не понимают, о чем он говорит. Эйг второй раз попался в ту же самую ловушку и на этот раз лишился всего, в том числе и надежды.
Расстроенный, обозленный на весь мир, он много раз наведывался к ненавистному двору, кричал под окнами и требовал свое, но вместо того, чтобы вернуть хоть что-то, юношу избили охранники любителя обманывать честных людей, да так, что тот с трудом смог доползти до своего угла, который ему выделил кузнец взамен на посильную помощь.
Боль не позволяла Эйгу вставать несколько дней, и в итоге кузнец прогнал его за безделье. Там, где юноша подрабатывал по утрам и вечерам, также быстро нашли замену пропавшему.
Чтобы выжить и чувствовать себя под защитой, мальчишка приткнулся к небольшой группе культистов и отправился вместе с ними прочь из города, в котором больше нечего было делать. Тащить с собой кое-как пристроенных сестер он не решился. За время общения с Культом Первых, которые называли себя Посланниками, сын строителя убедился, что нынешние правители недостойны жить. Раньше он верил в Богов и молился, мать водила его в Храм, а в Новых Землях – к алтарю с деревянными фигурками, рядом с которыми стояли богослужители. К последним семья приходила в каждый требуемый для этого день, чтобы очистить тела и души. Но Боги не спасли ни потерявшего веру отца, ни мать, которая до самой смерти молилась и просила не о собственной жизни, а лишь о помощи семье, о том, чтобы ее дети ни в чем не нуждались.
Рассказ не тронул сердца Кайруса – он слышал много похожего. Бывали истории и более ужасные, и с худшим концом. Годы сделали его черствее, и потому мужчина сумел выслушать не только излияния о печальной жизни сына строителя, но и истории его спутников. В чем-то они отличались, но в каждой – ростовщики отбирали дома и лавки, преимущественно те, которые располагались в самых удачных местах.
Родителей, в особенности мужчин, а также более взрослых братьев забирали в тюрьму, а чтобы спасти кормильцев, родственники закладывали, что только могли, но в итоге никого не отпускали, а долги выплачивать не получалось. Дома быстро находили себе нового владельца, так, будто стоили копейки. Двое товарищей Эйга рассказали, что лавки приобрели люди, которые маловероятно смогли бы когда-нибудь накопить на хорошее место. Кто-то из покупателей домов раньше и вовсе ничего не имел, а кто-то держал лавку, в лучшем случае, во внешнем городе.
Казалось, новых владельцев совершенно ничто не связывало, но Кайрус запоминал подробности, имена, месторасположения и ремесла пострадавших. Про себя палач решил, что постарается, как только представится шанс вернуться в Сантаун, донести до Его Высочества и Его Величества настолько полную информацию, насколько сможет. Ростовщики всегда чувствовали себя слишком уверенно и старались обезопаситься, еще и перечисляя немалые суммы в королевскую казну. По всему Ферстленду, а может, уже и в Новых Землях, у них имелись свои люди. Палач слышал, что те обитают только в столицах, так как по-иному невыгодно. Порой поговаривали, что все ростовщики – родственники и подчиняются одному, сидящему в Санфелле, но Кайрус не верил в это.
Эйг с приятелями признался, что они шли к палачу с одной-единственной целью – поквитаться. Хотя бы с одним из перечня обидчиков. Кайрус поведал в ответ, что не помнит ни одного имени из тех, которые ему назвали. Трижды он казнил на площади людей, ранее допрошенных его соратниками, так как у них привалило другой работы, но плохо запомнил, как звали несчастных. Он зачитывал приговор и почти сразу же освобождал память от ненужного.
Кроме семьи Кайруса в городе проживало еще несколько, в том числе и Иол с родней. Хотелось верить, что приятель ни при чем и не помогал ростовщикам обманывать горожан. Мысль, что человек, у которого в последние сезоны появилось прилично средств для приданого внучкам, может быть одним из тех, кто не чтит законы и действует за спиной Его Величества, посещала Кайруса уже несколько раз. Он решил в первую очередь обязательно убедиться в невиновности друга, а если тот все же виновен, то просить Его Высочество о снисхождении.
Да, скрывать от Клейса Фореста кого-либо, пусть и друга, мужчина был не намерен. В конце концов, Иол приносил такую же клятву и имел собственную, уже седую голову на плечах. Чем больше Кайрус слушал, тем больше понимал, что требуется незамедлительное вмешательство, но отпускать палача с докладами из лагеря пока не думали. Ивтад говорил, что нужно дождаться призыва. Как тот будет происходить и когда именно, культисты не сообщали, но готовились обитатели лагеря знатно.
Группы людей продолжали прибывать и приводить новых пленников – и женщин, и мужчин. Среди них были те, у кого на одеждах проглядывались гербы, и те, кто очень отличался от местных жителей, – темнокожие, с цветными рисунками на теле, говорящие на чужом языке. Их зачем-то отловили в Новых Землях и тащили с собой через море и половину материка.
Кайрус продолжал тщетные попытки переубедить Ивтада, пытался узнать еще что-то важное у приверженцев Культа Первых, но в обоих делах потерпел поражение. К пленникам его также пускали весьма неохотно, он прорывался, лишь когда его оставляли без присмотра. Подавляющее большинство не желало разговаривать, а нередко предпочитало не замечать мужчину вовсе.
На открытых участках тел несчастных палач видел следы от плети – скорее всего, так людей убеждали прекратить кричать или бросить мысли о побеге. Виднелись полосы от кандалов на руках и ногах, но не более. Истощение принесло куда больше вреда, чем мучители. С другой стороны, Кайрус встретил и нескольких пленников, которых подвергали пыткам. Чем одни представители знати отличались от других и почему кто-то заслужил особой жестокости, мужчина не знал. Он интересовался у главаря и стороживших его мужчин, но понял только, что пытать бастардов, коих оказалось намного больше, чем лордов и леди, считалось занятием неинтересным.
Наконец, после очередного обеда, явившийся побеседовать Ивтад предложил Кайрусу выпить. Палач не стал отказываться от возможности согреться. Главарю Культа подали изысканный по меркам лагеря ужин, и тот разделил трапезу с пленником.
– Многие мои братья и сестры прибыли, мы ждем припозднившихся. Еще немного, и, быть может, мы начнем без них. Совсем скоро все свершится. Кайрус, ты не представляешь, как долго и с каким нетерпением я ждал этого момента! По моим расчетам, осталось чуть более чем половина цикла. Начнется новая эпоха…

Рорри

Санфелл был огромен. По-настоящему огромен, прямо как говорил дядюшка Уоррк, как рассказывал Харг, упоминал лорд Экрог Редгласс, как описывал Ниллс. Когда-то очень давно, совсем в детстве, тогда отец Дримленса, живой и здоровый, путешествовал с наследником, Рорри бывал в главном замке Ферстленда, но не особо его запомнил. Тогда он ходил всюду в сопровождении, высоченные воины загораживали ему обзор, и он мог рассмотреть только своды потолков, голубые, с синими узорами и изображениями туч – от черных до белых, – упирающиеся в них колоннами с золотыми вензелями, и натянутые между них цепи. То, что помнил лорд, по-прежнему осталось, но теперь он мог видеть и остальное.
Санфелл поражал воображение. Говорили, что его строили неприступным, но прекрасным, величественным настолько, чтобы показать возвышенность королей. По мнению Рорри, те слишком уж стремились возвыситься, от этого становилось не по себе. Замок в Синем городе выглядел в разы больше, чем родной дом лорда, Профисайфелл, и был намного больше Миррорхолла. Санфелл превышал, пожалуй, в десять раз Шинфорт, а одна башня королевского дома выглядела массивнее всей крепости, в которую Рорри привел сир Цимт до встречи с культистами.
Людей в обители Старскаев проживало и неизменно находилось огромное множество. Замок Дримленсов вместе со всем их и внутренним и внешним городом, даже с казавшимся некогда мальчику бесконечным портом, мог с трудом сравниться с главным строением столицы и прилежащей территорией. Не покидая надежных высоких и крепких стен, на которых неизменно стояли караульные, лорд смог побывать и в саду, и у озера, и на огромной поляне, где развлекали себя верховой ездой, и на небольшом ристалище, где проводились мелкие турниры для развлечения короля и, бывало, сражались сами лорды, чтобы продемонстрировать умение владения оружием или повеселить сюзерена. Дримленс повертелся и у конюшен, и у площади, рядом с оружейными, где посменно практиковались в обращении с оружием рыцари и воины.
Пруды, дорожки, разнообразные цветы, множество беседок и статуй радовали глаз любого гостя. Как и вымощенные камнями, подобранными друг под друга, тропки для прогулок. Рорри только через два дня заметил, что причиной, по которой ему привиделось, что под ногами творится неладное, был не дождь – от главных ворот к замку вела широкая дорога, отличающаяся от остальной площади. Булыжники, из которых она состояла, имели удивительные цвета, от голубовато-серого они постепенно переходили в насыщенный темно-синий, причудливо поблескивающий при свете солнца и напоминающий штормовое море. Такой же цветной путь опоясывал главную лестницу перед центральным входом.
Аурон Старскай, будущий король, приятно отличался от образа, придуманного Рорри. Не слишком противный, неожиданно вежливый с западным лордом, принц рассказал, что переделали площадь совсем недавно, в самом начале правления его отца. Он же рассказал, что помогали Старскаям в этом Вилстронги, известные добытчики разноцветных камней. Они в течение многих лет подбирали то, что будет соответствовать задумке Его Величества, и доставляли в сундуках, по слухам, обитых бархатом, чтобы ни одна грань не пострадала при перевозке.
Принц был приветлив, любезен и улыбался Рорри при каждой встрече, но сын Тормера продолжал чувствовать себя некомфортно рядом со Старскаем. Дримленс понимал, что они совсем не похожи, он не знал, что значат эти улыбки, и сомневался в их искренности. Рорри не считал Аурона другом и не сумел бы принять его таковым – мальчики жили совсем в разных условиях, будущий король никогда не переживал того, что доводилось его гостю, он не успел набраться опыта и повидать мир, а вскоре они оба займут свои законные места и их общение сведется к обычным отношениям между вассалом и сюзереном.
Регент же, пусть и выступал на стороне Дримленса, когда тот прибыл и подвергся насмешкам, но был слишком стар, чтобы стать другом, и, что хуже, выглядел серьезным и был постоянно занят. В Санфелле проживало много детей прислуги, они помогали своим семьям, за что получали еду и крышу над головой. Но, приученные не прохлаждаться и выполнять работу, они не имели свободного времени или не желали проводить его в обществе знати – Рорри часто видел, как ребятня заканчивала игры при его появлении. Юные простолюдины говорили с лордом вежливо, кратко, только по делу. С одной стороны, сердиться на них не за что, а с другой – это расстраивало. Воины, рыцари, советники, писари, лекари – все они были заняты делами и имели какие-то иные развлечения. Те, кто спас Рорри от жестоких и безжалостных людей, сиры из Серого Ордена, отправились по новым поручениям, напоследок пожелав мальчику быть сильным и идти вперед.
Во всем огромном, кажущемся бесконечным замке, с его просторными залами, многоступенчатыми лестницами, обширной территорией и многочисленным населением, не было ни одного родного, близкого человека. Рорри не с кем было поговорить, и он остро ощущал одиночество. Пока Его Величество не проболтался, что о несчастьях Дримленса и похищении его сначала лордом Редглассом, а после и сиром Цимтом поведал Ниллс.
– Ниллс? – оживился наследник западных земель. – Он же… Его же убили! Или не убили? Он сумел выжить? Он и сейчас жив?
– Ниллс прибыл в Санфелл и явился как один из просителей в последний день цикла, – ответил принц. – Он выглядел не лучшим образом, милорд, и поведал о своих неприятных приключениях и отвратительном, недостойном рыцаря поведении сира Цимта и его товарищей. Сам Ниллс также поступил чрезвычайно неправильно, он поддерживал все деяния лорда Редгласса. Впрочем, он даже не отрицал проступков.
– Ниллс жив? – не унимался Рорри.
– Да, разумеется. Его Высочество приказал заключить Ниллса под стражу, но, поскольку он является ценным свидетелем и может быть полезен, его отправили в хорошие покои, где он до сих пор проживает. Лекари позаботились о его излечении. Я предполагаю, что ничто, кроме шрамов, теперь не волнует его.
– Но почему он в тюрьме? Ниллс помогал мне и защищал меня, и за это его отправили в тюрьму? – Лорд запада поднялся на ноги. – Это несправедливо!
– Милорд Дримленс, полагаю, вам лучше присесть обратно. – Будущий король удостоил Рорри чести сидеть с ним за столом во время завтрака. Может, раньше бы мальчик и был счастлив, что его возвысили до подобного ранга, но не в этот раз. Аурон вежливо указал вассалу на место: – Вы еще ничего не отведали. А Ниллс будет находиться там до прибытия лорда Редгласса и суда.
– А после?
– Полагаю, что это зависит от решения суда и слов самого милорда Редгласса.
– Я не хочу, чтобы дядюшку Экрога сажали в тюрьму. И Ниллса тоже!
– Милорд Дримленс, никто не станет обвинять лорда Редгласса в том, чего он не делал, или наказывать, не имея доказательств. Мы с Его Высочеством лишь желаем понять, что происходит в Ферстленде. Разве вы не желаете того же? Может быть, вы все же присядете?
Аурон Старскай продолжал сидеть за столом, хоть и отодвинул от себя блюдо. Жест был сделан явно не потому, что правитель переживал о судьбе важных для Рорри людей, а потому, что его гость позволил себе нарушение всех давно заложенных и выполняемых на протяжении веков традиций и встал, следовательно, закончил завтрак раньше будущего монарха. Это дозволялось лишь в случае, если король давал на это устное разрешение либо была угроза для жизни лорда, его семьи или правителей Ферстленда и тому имелись доказательства в виде письма. Послания за столом читать разрешалось после второй смены блюд каждому, кого принц или король пригласил лично – а вместе с тем отметил хоть и не как равного, но как доброго и ценного гостя.
Исключением из любых правил служили две причины – рождение первенца у кого-либо из присутствующих, благодаря чему лорд мог удалиться в любое время, и война, которая снимала любые ограничения. Во время войны подобные завтраки были редкостью, но тем не менее.
– Я должен поговорить с Ниллсом. Я хочу его видеть! – Рорри не стал присаживаться, а, напротив, вознамерился уйти. Дядюшка Уоррк обучал его манерам, и лорд помнил большинство из повторенных неоднократно слов, однако ему стало совсем не до того. – Ваше Величество.
Дримленс вспомнил о вежливости в самом конце, у двери. Поспешно поклонился, не дождался разрешения и вылетел. Когда слуга закрыл двери, Дримленс уже скрылся в коридоре. Он взбежал по лестнице, проследовал в Большой зал, затем сунулся в Башню Мудрости, а после обошел остальные места, где регент мог с кем-то беседовать, что-то считать или кого-то отчитывать, но так и не натолкнулся на Его Высочество. Рорри поднялся к покоям, но стража не позволила ему приблизиться к дверям в опочивальню Клейса Фореста и не отвечала, есть ли их хозяин в ней или нет.
Мальчик очень долго пытался добиться хоть какого-то ответа, просил, чтобы ему разрешили хотя бы заглянуть к регенту, уговаривал позвать его, если уж Дримленсу вход запрещен, и топал ногами, угрожая стражникам, пока наставник принца Аурона не объявился.
Клейс Форест был высок, как герои из тех сказок, которые слушал в детстве Рорри, и напоминал украшающую главный вход в Профисайфелл статую Фралса Дримленса, построившего замок. Внук западного правителя заказал у камнетесов и скульпторов три статуи и бюст родственника. Последний до самого отъезда Рорри стоял в Большом зале, одна из статуй нашла пристанище у главного входа, а две другие были утеряны во время войн. Лорд Форест выглядел, как и прежде, доброжелательно-отстраненным, и, вероятно, слухи не врали – по-настоящему каменным. Жестким, твердым и непоколебимым. Это еще более роднило регента с изваянием.
– Вы выбрали не самое удачное время, чтобы навестить меня, милорд Дримленс. – Клейс держал в руках три толстые пыльные книги. Рорри не понимал, зачем опекуну Аурона Старская что-то читать и учить, если тот уже добился всего, чего только может пожелать человек. – Я планировал посвятить время самообразованию. У вас что-то случилось, милорд?
– Да. Ниллс находится в тюрьме, а над дядюшкой Экрогом скоро будет суд? Это правда?
– Я думаю, что нам не следует это обсуждать прямо здесь. В неподходящем месте и в не совсем подходящее время.
– Я хочу поговорить с Ниллсом! Я могу поговорить с Ниллсом, Ваше Высочество? – Рорри припомнил изученные некогда речевые обороты, чтобы показаться вежливым и получить желаемое. Уоррк в свое время потратил много сил, чтобы вбить в голову воспитанника необходимые традиции, и в тот или иной момент они всплывали.
– Зачем вам переговаривать с человеком, который обвиняется во множестве преступлений, да и к тому же дважды похитил вас? Он желал променять вас на монеты либо на иное вознаграждение, и, тем не менее, вы желаете его видеть? Для отмщения? Сведение личных счетов до суда мне понятно, это не требует объяснений, однако я не могу дозволить этого. Ниллс важен как свидетель.
– Я ни в коем случае не желаю ему мстить!
– Можете называть это справедливостью или как-то иначе…
– Нет-нет!
– Тогда я не понимаю, зачем вам это.
Рорри вздохнул. Ему совсем не хотелось ничего пояснять. Регент смотрел на него и явно ожидал продолжения беседы.
– Он не виноват! То есть виноват, но я успел узнать его намного лучше, чем вы. Я видел, что он сделал для меня. Он оберегал меня, защищал и спасал, а я не слушался и делал все иначе, не так, как он говорил. Я делал все ему назло, а он и не думал меня обманывать. А когда те пришли, он отрезал веревку и сказал мне бежать… – сбивчиво объяснял лорд Дримленс. В его голове текст звучал намного лучше.
Несмотря на власть и внешнее могущество, регент, как показалось юному наследнику, не так уж умен, как про него говорят. Он не понимал ничего, что ему объясняли, не мог осознать, что даже простой смертный, человек незнатного происхождения, воин и никто более, может быть важен для лорда. Пожалуй, именно про таких дядюшка Уоррк говорил, что внутри красивой шкатулки есть только выдолбленное в дереве углубление. Может быть, это и есть правильное описание регента?
– Ниллс имеет для вас большое значение? – наконец поинтересовался мужчина.
– Да! – Неужели в шкатулке все же что-то имелось? – Очень большое. Мы много времени друг друга знаем. И он вез меня сюда…
– Милорд Дримленс, я сожалею, но встречаться с преступниками – не самое достойное занятие для лорда. Я бы сказал совершенно недостойное. Быть может, вы поищете друзей среди сверстников? В Санфелле нынче гостят шесть лордов с детьми, они принадлежат к Ветвям, однако среди них вы встретите троих юношей вашего возраста и двоих немногим вас старше… Они хорошо воспитаны, благородны и могут стать для вас добрыми приятелями.
Рорри очень хотел держать себя в руках, но Клейс Форест вызывал доверие, пусть и выглядел каменным, и в какой-то момент из лорда хлынуло все, что успело накопиться за несколько лет. Непрекращающийся поток изливался на голову регента, который после первых же выкриков, напоминающих истеричные, обнял за плечи дрожащего мальчика, провел в свои покои, где никто посторонний не сумел бы услышать беседы, и насильно усадил его на стул. А Рорри, не обращая внимания, лишь вещал и вещал, срывая голос на вскрики.
Наследник Тормера говорил о том, что испытывал, когда его похитили в первый раз, и каким образом пережил смерть Уоррка и свиты сначала во сне, а после и в жизни. Он рассказывал, что чувствовал, когда был вынужден находить общий язык с детьми лорда Редгласса и проживать в незнакомом доме, где из его личных вещей при нем оставались лишь залатанные одеяния. Он убедил не выбрасывать их, а постирать и отдать, чтобы хранить как память. Дважды он надевал камзол, а после тот стал мал, и Экрог убедил гостя расстаться со старым тряпьем.
Затем Рорри поведал о том, что Ниллс его спас – так он думал в первые сезоны, а после про переживания, когда герой-спаситель пропал из виду. О том, какие чувства овладевали Дримленсом, когда его отправили в Шинфорт, в страшное место, где к нему относились даже не как к племяннику правителя, а как к обычному мальчишке. Там его принуждали заниматься жутким и изматывающим трудом, смеялись над ним и поколачивали за любой взгляд и лишнее движение, а уж за ошибки… В данном случае преувеличение было уместным. А лорд Редгласс, которому Рорри доверял, не приехал и не спас воспитанника от избиений. И почти не писал.
Дримленс открыл регенту о страхе, пережитом им, когда мальчик понял, что его забирают из Шинфорта, чтобы вернуть в Миррорхолл и снова лишить приятелей, ставшего добрым наставником сира Цимта и друга Нуака. И о еще большем страхе, когда лорд понял, что Ниллс похитил его и не собирается возвращать дядюшке Экрогу.
Рорри говорил о своих мыслях, о том, что, будучи сыном правителя, он может еще меньше, чем обычный вояка или оруженосец. Мальчик изливал душу, вспоминая, как они с Ниллсом добирались до Санфелла, о том, что пришлось пережить, слушая правду о лорде Редглассе, и сколь больно было осознавать себя как пленника и товар, а не как живого знатного человека.
Рорри вывалил на Его Высочество всю свою боль от страха и унижения, рассказал о каждой шутке Нуака и об ужасе, с которым осознал, что оруженосец не является его другом. Что никогда таковым не был. Как и остальные, которым ранее Дримленс доверял.
А после Рорри заговорил о культистах, сире Цимте, его брате, крепости, сражении в ней, мертвых на лестнице и во дворе, Серых рыцарях, которые также не стали отвозить его домой, а повезли в столицу, к Форесту и Старскаю. И теперь Рорри находится здесь, как когда-то в Миррорхолле, и его опять принуждают искать себе товарищей. Для чего? Чтобы вновь, когда он приживется, отправить в новое место? Или для того, чтобы он пережил очередное предательство? Даже в Профисайфелле у старых приятелей и друзей теперь уже есть другие друзья, а у кого-то и семьи. А, быть может, они и вовсе не помнят Рорри как человека, лишь как лорда, и не захотят и переговорить с ним.
Его Высочество успокаивал лорда Дримленса. Пару раз он погладил мальчишку по голове и один раз обнял. Он позволил выговориться и, прежде чем говорить что-то, выслушал. Рорри был благодарен.
– Но почему для вас важен Ниллс, милорд Дримленс? Не зря же вы столь страстно желали его увидеть, что караулили меня у покоев.
– Ниллс добрый. Он пошел против меня только по чужой указке, а сам не хотел этого. Ему не надо никого убивать просто так, никого похищать или еще чего-то делать. И он все рассказал мне, как есть, всю правду. Ниллс учил меня. А когда на нас напали, он не думал о том, чтобы меня доставить или обменять на что-то, он отпустил меня и приказал бежать. Чтобы я смог спастись!
– Не думаю, что к своему похитителю вы должны испытывать благодарность, милорд Дримленс. Тем более после того как узнали, что он повинен в смерти ваших подданных.
– И Уоррка. Я знаю, что это Ниллс убил дядюшку Уоррка, но я его прощаю. У меня больше нет никого, кроме него и дядюшки Экрога, Хэга и Хельги. И Харга. Но я понимаю теперь, что лорд Редгласс ко мне хорошо относился потому, что я был ему нужен и выгоден, а Ниллс – не поэтому. А Хэг и Хельга были заодно с отцом?
– Ниллс утверждает, что они ничего не знали о делах отца и ни в чем не участвовали. Я не уверен, так ли это, но оснований лгать у покаявшегося нет.
– Думаю, это правда. Хорошо, что они дружили со мной не потому, что им приказали…
На некоторое время воцарилась тишина. Регент если и был озадачен словами Рорри, то виду не подавал, и мальчику думалось, все ли он сделал правильно, когда выплеснул мысли и переживания, обнажая душу. А может, Клейс Форест, как и другие, покивает, а после отправит лорда заниматься важными делами, учиться или и вовсе отругает за глупые слова и накажет? Сошлет на неопределенный срок в какой-нибудь новый Шинфорт.
– Я могу встретиться с Ниллсом?
– Да, – регент улыбнулся Дримленсу, и сын Тормера засиял от радости. – Но только если вы пообещаете впредь вести себя согласно этикету, следовать традициям, тем более в присутствии кого-то кроме Его Величества и меня. Кроме того, если вам впредь потребуется поговорить со мной, вы сообщите об этом как положено, а не станете караулить меня под дверью или, что еще хуже, с боем прорываться в мои покои.
– Я обещаю!
– Я распоряжусь, чтобы вам дозволили встретиться с Ниллсом, когда вы пожелаете.
– Сегодня тоже можно?
– Сегодня? Ох, милорд Дримленс, хорошо. Нет-нет, погодите! – Регент остановил вскочившего на ноги Рорри и дал ему платок. – Для начала приведите себя в порядок. Про меня и без того ходит слишком много слухов, чтобы позволять вам выходить от меня в таком виде.
Регент подал кувшин с водой, чтобы Рорри смог намочить платок и протереть заплаканное лицо. А когда у наследника западных владений, по мнению лорда Фореста, не получилось себя умыть таким образом, регент отобрал насквозь мокрый кусок материи и сам привел в надлежащий вид гостя Санфелла.
– Вы боитесь, что про вас пустят новый слух? – хмыкнул Дримленс. На душе стало значительно легче – то ли потому, что Клейс Форест разрешил ему встретиться с Ниллсом, то ли потому, что получилось выговориться, впервые за все время.
– Нет, милорд Дримленс, я опасаюсь, как бы после всего, что вам довелось пережить, какой-нибудь из слухов не прицепился к вам.
Пока Дримленса не выпускали в город, для него подбирали охрану и достойное сопровождение, а в самом замке из слухов ходили разве что истории, что детей регента рожает ему не только законная супруга, но и любовница. Про любовниц и вовсе очень любили поговорить, особенно женщины постарше, из прачек, из прислуги и кухарок, но стоило западному лорду заявить о своем присутствии, как они замолкали. Воители, по крайней мере из тех, кого довелось встретить за короткий срок Дримленсу, предпочитали обсуждать женщин и бравые похождения, порой эти разговоры вгоняли мальчика в краску, а иногда он слушал с интересом потому, что многого не понимал.
Его Высочество сдержал слово. Рорри пустили к Ниллсу и разрешили взять с собой угощений. Уверениям, что ценный свидетель преступлений Экрога Редгласса ни в чем не нуждается, мальчик не поверил, и два рослых и, как на подбор, усатых и худосочных сира из сопровождения помогали сыну Тормера дотащить все, что тот пожелал отнести к убийце своего советника. Значительную часть этого составляли разнообразные засушенные фрукты, высушенные облитые медом ягоды и коренья, проваренные с ягодами сладкие травы, орехи, перетертые с медом и вином. Рорри всегда любил сладости и твердо знал, что вкуснее их ничего нет. Он также знал и то, что взрослые часто пьют вино, эль или другие неразбавленные невкусные напитки. Он и сам, когда хотел казаться взрослее, пил неразбавленное вино или кислый эль с медом.
Впервые Рорри попробовал душистое, но горьковатое и обжигающее горло и внутренности пойло в шесть или семь лет – отец решил, что мальчику пора становиться мужчиной. Тогда содержимое кружки не понравилось Рорри, и он споил его одному из псов. Тот охотно вылакал гадостный напиток и закусил случайно уроненным Рорри куском мяса. В тот раз пир у собаки вышел лучше, чем у наследника.
Сейчас вино так и не начало казаться вкусным, однако Ниллс был старше, вышел из простого народа, переживал мучительные дни в плену и, вероятно, мог пожелать утопить печали. Дримленс зашел вместе с рыцарями в трактир и по запаху выбрал два кувшина того, что мог назвать наименее противным. Рыбу, мясо, пироги, утку, набитую крупами с орехами и сушеными ягодами, фрукты, грибы – Рорри взял все, что ему приглянулось, и пусть этого и хватило бы на пир из нескольких человек, мальчику казалось, что угощений недостаточно. Не так много, как хотелось бы.
Рорри ожидал увидеть Ниллса истощенным и избитым, но слуга лорда Редгласса выглядел очень хорошо. Он совсем не походил на умирающего от голода, а от тех страшных ран, что оставили ему сир Цимт с прихвостнями, не осталось и следа. А может, они были надежно скрыты одеждами и Ниллс старался не обращать на них внимания?
Еще более удивительным Рорри показалось место обитания воина. Покои вместо камеры с каменным полом и решетками. Казалось, словно сын Тормера пришел в гости к знатному приятелю, который по какой-то причине, например по болезни, не покидал пределов собственной спальни.
– Рорри? – Ниллс был и удивлен и рад. Дримленс надеялся, что в самом деле рад. – Я счастлив, что с тобой все хорошо! Не думал, что увижу, но… Но что ты здесь делаешь?
– Хотел узнать, как ты себя чувствуешь… Убедиться, что ты жив. И сказать, что скоро тебя вытащу! Ниллс, я обещаю, что вытащу тебя из этого ужасного места, из жуткой тюрьмы… Из этого отвратительного города!

Фейг

Легенды и сказки – неотъемлемая часть жизни каждого ребенка. Они призваны не только и не столько развлекать, сколько заставить начать обучаться, делать выводы, строить какие-то предположения, видеть хорошее и плохое, обратить внимание на тот или иной род, задуматься о различиях и, напротив, схожести людей. Фейг нравилось слушать про свою Династию, ее отец олицетворял истинного Фореста, такой же высокий, могучий, суровый только на вид и легко находящий общий язык со зверьем. Плохих сторон в Райане девушка не замечала.
Кроме того, с самого детства леди знала, что ее избранник и будущий муж – Вихт Вайткроу, он и сам раньше любил об этом сообщать всей округе и радостно водил невесту за собой за руку. Разумеется, Фейг интересовало, что говорят о его семье и предках, и услышанное только подтверждало, что будущий муж – прекрасный человек из великолепного и достойного рода.
Когда урожденная Форест немного подросла, то начала проявлять интерес к историям других родов. Она не слышала только про Глейгримов и Холдбистов, пока окончательно не повзрослела. Легенду о Проклятом короле ей рассказала мать ее первого мужа, урожденная Глейгрим, – женщина чрезвычайно гордая своим происхождением, воспитанная, порядочная, статная, но порой очень уж волнующаяся по любому поводу. А легенды про родню Рирза не желал рассказывать никто. После прочтения записей в комнате бастарда Фейг поняла почему.
Девушка считала всякие упоминания о магии вздором, учителя обучали ее в первую очередь мыслить здраво и искать объяснение кажущимся невероятными вещам. А лорд Боуэн Хайтхорс просил не останавливаться на божественном вмешательстве, пока не придется отбросить хотя бы два иных варианта. Да, леди любила мечтать, этого не сумел отнять даже север, но ее мысли крутились скорее вокруг удивительных приключений, счастливой супружеской жизни, балов, приемов, плаваний до Новых Земель или еще дальше, разумеется, в окружении подруг, друзей, семьи и слуг. Она не мечтала о неведомых созданиях или нечеловеческих способностях. До поры.
Теперь же, когда ей пришлось столкнуться с собственными способностями, необъяснимым даром, отношение к детским сказкам начало переформировываться в нечто иное. А знакомство с Амфи и Оафи повлияло на леди Вайткроу и изменило ее отношение ко всему, что происходило в мире. Древний Культ Первых уже не казался состоящим из обезумевших душевнобольных мерзавцев, не желающих работать и способных только грезить о другой, сытой и счастливой жизни. С каждой новой просьбой к животным, которая заканчивалась удачно, мысли, что Первые могли в самом деле существовать, лишь крепли. Фейг было страшно от этого осознания.
Еще хуже леди пришлось, когда она поддалась искушению и порылась в вещах Рирза. Дело было не только в осознании подлости своего поступка, но и в том, что поиски завершились удачно. Удачнее, чем она желала.
Фейг убежала из помещения, закрылась в покоях и сутки не желала из них выходить. Псы выли под дверями, птицы бились в окна, лошади чуть не разнесли конюшню, но в тот момент леди было все равно. Первые несколько часов она только металась из угла в угол, вздыхала, жалела доброго и ничего не подозревающего мужа, вздрагивала от резких звуков и представляла ужасающие картины – то, что может произойти, если Рирз выйдет из себя.
Немного успокоившись и найдя в себе силы унять дрожь, Фейг села писать Вихту письмо. Не меньше двадцати раз она перечеркивала, разрывала и сбрасывала со стола бесполезные куски папируса. К тому моменту, как девушка поднялась из-за стола, так и не написав приличного послания, пол вокруг был усеян целыми и разорванными листами.
А что, если это письмо, то, которое еще не готово, прочитает в первую очередь сын Рогора? Что, если новая леди Вайткроу сама обречет своего мужа на погибель? Вихт доверял другу-северянину собственную жизнь и жизни семьи, чего уж говорить о письмах? Становиться виновницей смерти мужа леди не могла себе позволить, и эта страшная мысль прочно засела в голове. Она билась внутри в одном ритме с трепещущим сердцем, пугая более, чем осознание, что Рирз мог оказаться не тем, кем притворялся, быть хуже даже чудовищного лорда Холдбиста…
Требовалось придумать иной вариант, и тогда Фейг в голову пришла еще одна, не менее хорошая на первый взгляд идея – вызвать южанина домой. Положение Фейг позволяло прибегнуть к страшному оружию – упомянуть здоровье, придумать пару небольших и легко излечимых проблем, написать о беспокойстве за будущего наследника и ее настойчивом желании видеть супруга. Когда Вихт прочитает подобное, ни один северный лорд и даже сотня друзей не сумеют удержать его вдали от Фридомхелла. Дополнить письмо можно упоминанием про плохие взаимоотношения с Леоной, которая продолжала изводить жену брата. Фейг пришла к заключению, что идеальный выбор сделан, выпила воды, отдышалась прежде, чем снова брать в руки перо. Спустя всего четыре попытки собрать мысли вместе и грамотно изложить их на бумаге, она держала послание в руках. Леди подобрала те самые слова, важные и при этом не выдающие ее истинных страхов. Оставалось лишь отдать послание писарям или привести его в надлежащий вид твердой рукой, после того как страх отступит. Фейг колебалась, стоит ли посылать гонца или пару-тройку воребов, но в конце концов решила сделать и то и другое.
Пока хозяйка замка страдала, день успел смениться ночью, служанки и придворные, которые ломились к ней в покои, устали и разошлись, псы поутихли, а птицы разлетелись. Визит к писарям пришлось отложить до утра. Немного пришедшая в себя и успокоившаяся Фейг заключила, что утром все станет понятнее, и принялась тереть платком перепачканные в чернилах пальцы. Пятна стали менее яркими, но окончательно не ушли, сколько бы леди ни мучила собственную кожу. Она смочила ткань слюной, из-за чего чернильные отметины лишь больше размазались, платок перепачкался, но следы длительного общения с пером и папирусом по-прежнему красовались на бледных руках.
Не желая ни с кем общаться, голодная и уставшая, обиженная на солнце, которое слишком рано зашло и не дало девушке возможность сразу же отправить спасительные строки, Фейг улеглась спать. Она думала, что не сумеет сомкнуть глаз и проворочается до восхода солнца, однако провалилась в сон сразу, как только опустила голову на подушку. Рассвет остался в далеком прошлом, когда служанки сумели наконец разбудить хозяйку Фридомхелла.
– Миледи… Миледи, завтрак ждет вас. Миледи, вам нездоровится? Позвать лекарей, миледи? – Переживания отражались на внешнем виде Фейг. Одна из женщин помогла леди подняться, другая распахнула окно, а третья принялась махать руками над женой хозяина замка.
– Что? – Фейг щурилась, хотелось еще немного полежать в полумраке.
– Отвести вас к лекарям, миледи? – снова повторила южанка, которую приставили к новой хозяйке сразу же по ее прибытии. Леди до сих пор не могла привыкнуть к Мииле: та много волновалась попусту, любила повторять одно и то же по десятку раз. Порой слушать ее было утомительно.
– Глупая, да чего ты спрашиваешь? – грозно возмутилась вторая дама. Она была прислана отцом еще для помощи со свадьбой, да так и осталась. Крупноносая, с густыми бровями, которые придавали ее лицу вечно сердитое и недовольное выражение, с сильным волевым голосом, она дружила с лекарской семьей и многому успела научиться у них прежде, чем лишилась мужа и детей. Женщина не рассказывала, что произошло с ее семьей, люди болтали, что она уехала из родного города в Гринтри и верно служила в течение почти десяти лет. Фейг в детстве боялась даму и прозвала несчастную Злобней. Кто ж знал, что после она станет одной из самых преданных и способных служанок замужней леди? – Куда ты ее потащила? Беги скорее за лекарями и за Гроссмейстером! Миледи Вайткроу, вам лучше лечь…
– Нет-нет, со мной все хорошо. – Фейг сложно было бороться со Злобней и ее отрядом помощниц лишь словом. Она перестала держаться за руку служанки и самостоятельно направилась к тазу, чтобы ополоснуться.
– Миледи, ваши руки! О, Боги, что с вами стряслось?
Крупноносая служанка прижала пальцы ко рту, чтобы более полно выразить испытанный ею ужас. Остальные же громко заохали и снова засобирались бежать за лекарями.
– Это всего лишь чернила. Ничего более. Я вчера вечером много писала, очень устала, у меня не было сил, чтобы идти куда-то и отмываться перед сном. И в такой час было неприлично поздно, чтобы будить вас. – Несмотря на непрекращающиеся охи, служанки вспомнили об обязанностях, помогли стащить ночное платье, отчего леди поежилась и захотела вернуться в постель. Убежать ей не позволили и принялись в шесть рук расчесывать урожденную Форест, умывать, оттирать ее пальцы и одевать для выхода из покоев в свет.
– Леди не должна выглядеть недостойно, – Злобня вспомнила о поучительном тоне. – Вы скоро станете матерью и должны подавать хороший пример своему сыну и тем более дочери. Ложиться с грязными руками непозволительно! Хорошо, что вы не явились в таком виде к супругу. Представьте, что бы он подумал, приди он к вам и застань в таком виде… И вы не лорд-правитель, миледи, ничто не могло вынудить вас торопиться с написанием. Вам в помощь выделены писари, которые способны и сами изложить ваши слова на папирус, исправить то, что требуется, а после переписать столько раз, сколько вы прикажете. Хоть всю ночь, хоть трое суток подряд, не прерываясь на сон и еду!
Служанки обычно не смели так говорить с хозяйками и тем более лезть в важные дела, отчитывать и поучать, но Злобня была на особом положении – Фейг воспринимала ее как няньку. Она любила суровую женщину, хотя бы за то, что та являлась ниточкой, связывающей пережившую много хорошего и плохого жену Вихта с прошлым. С домом, Гринтри, где Фейг всегда рады, с местом, где отец воспитывает теперь уже нового ребенка.
С матерью у леди отношения были теплыми и дружескими, хозяйка Гринтри не прибегала к строгости сверх меры, но и Райан с появлением дочери стал папенькой. Самым близким человеком. Он смеялся над шалостями, часто защищал Фейг и не позволял лишний раз заставлять ее вышивать, вместо того чтобы отправлять на прогулку. Лишь дважды отец поступил неверно и расстроил Фейг – когда отдал ее Рогору и его никчемному сыну и когда не стал провожать дочь на север. Но на празднике в честь становления девушки женой Вайткроу леди поняла, что разногласия потеряли значение и обид больше нет.
– Леди, не извивайтесь змеей, нам вас не словить. – Злобня поймала морщинистой рукой плечо женщины. Ее руки, дергающие за шнуры платья, были холодными и жесткими.
– Мне холодно. – У Фейг мерзли руки, они сморщились от холодной воды, пока их отмывали от грязи.
– Мы грели воду прежде, но вас не добудиться, – проворчала в ответ женщина.
– Нельзя так говорить с леди! – охнув, возмутилась Миила.
– Почему я должна терпеть подобную грубость? – поддавшись подсказкам южанки и дурному настроению, поинтересовалась новая хозяйка Фридомхелла. Она снова попыталась повернуться и потянуть завязки, чтобы чуть их расслабить, но Злобня оказалась проворнее.
– Потому что я не боюсь говорить вам правду, миледи. И давать правильные советы.
Где-то в мыслях Фейг сама же дополнила этот краткий ответ – еще и потому, что служанка успела принять уже несколько десятков родов вместе с повитухами и еще трижды помогала роженицам, когда никакой другой помощи не наблюдалось. Кухарка в Гринтри могла и не разродиться, если бы Злобня, растолкав всех, не принялась давить на живот женщины, помогая протолкнуть сына. Жизнь далеко не всегда складывалась так, как хотелось, последние события показали, что произойти может что угодно, и наличие под рукой человека с настолько хорошей репутацией и опытом действовало на Фейг успокаивающе. Служанка и правда имела право отчитывать леди и говорить подобным тоном. Она сама это прекрасно понимала и пользовалась положением.
Фейг, немного отойдя ото сна, вспомнила, что все же придумала верный способ возвращения Вихта с севера, и пропустила остальные нравоучения мимо ушей. Леди думала совсем о других вещах и была уверена, что уж перепачканные руки ее возлюбленный муж точно бы простил ей. И еще очень и очень многое, потому что искренне и взаимно любил.
– Ах, да. Вам вчера вечером пришло письмо, миледи. Я хотела передать вам его сразу же, но вы не желали никого видеть. Птичник сказал, что оно пришло с севера, от милорда Холдбиста.
От Холдбиста? Скорее всего, это послание от Вихта, они приходили раз в три дня, а бывало, что и через день. Леди выпрямилась и поспешила к столу, где Злобня сложила то, что принесла с собой, а за ней, умоляя остановиться и позволить дошнуровать верхнее платье, побежали служанки.
Развернув небольшой клочок тонкого папируса, девушка пробежалась глазами по первым строкам:
«Прекрасная миледи Фейг!
Я бесконечно рад, что вы не забываете обо мне, и еще более отрадно мне знать, что, вопреки вашему нелегкому положению и, я уверен, усталости, нередко сопровождающей вас, Амфи и Оафи не скучают, предоставленные лишь друг другу, а имеют удовольствие наслаждаться вашим прелестным обществом.
Сразу же отвечу на ваш излюбленный вопрос – наш горячо уважаемый и любимый лорд Вихт неустанно находится под моим наблюдением и ведет себя более чем прилично. Уж поверьте, от моего взора не ускользнет ничто. Я бы назвал поведение милорда достойным, несмотря на бесконечную и бессмысленную вражду с холодом – пока мой дорогой друг проигрывает по всем фронтам, однако сдаваться не желает.
Мы оба находимся в добром здравии, хоть и скучаем по теплым денькам и свежим фруктам…»
Читать оставшийся текст Фейг не хватило сил, она убрала от лица папирус.
Это было послание не от ее возлюбленного, а от Рирза. Того самого, который являлся сыном Рогора Холдбиста, потомка чудовищ… Того самого, который всенепременно должен что-то сотворить с ее супругом.
До тех пор пока леди не решила изучить покои бастарда, они с мужчиной вели приятную переписку, и его ответы, уже привычно-фамильярные, с шутками, чаще всего с грубыми, вещающие об успехах и севере, она ждала не меньше, чем посланий Вайткроу. Девушка освободила руку, выдернув ее у заботливых служанок, которые поправляли рукава, вернулась к первым строкам послания, пробежалась по ним глазами и почувствовала, как в ее горле разрастается ком. Она сглотнула один раз, второй, а тот и не думал никуда уходить.
Стыд сковал хозяйку Фридомхелла, чем воспользовались служанки, чтобы завершить свое дело – собрать леди до конца. Пока многочисленные шнуры и ленты продевали в специальные петли и завязывали бантиками, Фейг размышляла. И чем больше она погружалась в свои мысли, тем горестнее становилось на душе и тем более проявлялся на ее щеках стыд.
Да, леди Вайткроу временами немного опасалась Рирза, но она, несомненно, уважала его и испытывала самые теплые дружеские чувства к бастарду. Она знала его, беседовала с ним, когда сын Рогора жил на юге, была благодарна за спасение ее из лап северян и еще больше за помощь Вихту в Новых Землях. Девушка успела привыкнуть к своеобразному юмору северянина, не всегда понимала шутки, но старательно улыбалась. Порой Рирз казался слишком взрослым и не похожим на привычных лордов и леди, но и в этой уникальности в том числе состояла его ценность.
Так почему же Фейг едва не решилась на бесчестный по отношению к доброму другу и спасителю поступок – при помощи обмана и манипулирования супругом оставить северянина одного? Именно тогда, когда он нуждался в помощи больше всего?
Бывшая Форест сама надумала что-то про одежды и упряжь, перевернула бумаги Рирза, копалась в них – за что по-прежнему чувствовала стыд, – словно специально искала какое-то доказательство, что-то, что могло скомпрометировать хорошего человека, и, найдя легенду, сразу же убедила себя в причастности бастарда ко всему ужасу, что может происходить в Ферстленде и Новых Землях. Без сомнения осудила хорошего приятеля, не дав ему никакой возможности оправдаться. Разве этому учила ее семья?
К тому же пока ни в одном письме не говорилось ни про каких чудовищ. Люди – вот кто в самом деле учинял бесчинства и уничтожал добрый мир, и будь описание дара Холдбистов настоящим, где хоть одно упоминание об их преступлениях?
Почему Фейг позволила себе усомниться в преданности и честности Рирза? Мужчина не заслуживал такого отношения, и даже если и был причастен к каким-либо отвратительным вещам, то как минимум имел право объяснить свои деяния.
Сын Рогора все время напоминал Фейг о страшных сезонах, которые она пережила в Фиендхолле, о своем отце и брате, о севере и одиночестве. Нет, он никогда, ни разу за все время знакомства не начинал данной темы, не сказал ни слова о Ротре Холдбисте, ни разу не упрекнул Фейг в чем-либо и всячески поддерживал. В тот единственный раз, когда они затронули тему правителя Холдбиста, их взгляды почти полностью совпали, но если леди предпочитала использовать аккуратные формулировки, то Рирз ничуть не стеснялся сквернословить, едко шутить и приводить такие сравнения, что щеки девушки вспыхивали помимо ее воли и с каждым новым словом краснели лишь больше.
В свое время именно ненависть к одному лорду сплотила их куда больше, чем любовь к другому, а тот разговор если и не сделал из них хороших друзей, то помог обзавестись тем союзником, который понимал как никто другой. Вихт поддерживал обоих, но на деле не испытывал подобных чувств к Рогору и, естественно, не мог в полной мере понять близких, хоть и очень хотел.
Последующие дни взволнованная и не знающая, что предпринять и что думать, Фейг не отвечала ни на одно письмо, но писала их сама. Она почти не покидала покоев и просила подавать ей завтрак и ужин. Леди передавала через Злобню и воребов послания в Гринтри, прося отправить легенды, которые имелись в отцовском книгохранилище, и размышляла. Новая Вайткроу не понимала, что ей делать – верить другу, который вернул ее возлюбленному и был опорой и поддержкой, или опасаться человека, способного разорвать упряжь и не испугавшегося убить собственного брата, пусть и на благо. О, про смерть Ротра леди не знала очень долго, пока наконец на свадьбе не услышала, что с ним случилось. Она вспомнила, как на мосту бастард выбрасывал в реку кошель и какие-то украшения. Тогда Фейг не придала этому поступку значения, но после новостей о бывшем муже в ее голове все встало на свои места.
Разобраться в Рирзе девушке мог помочь тот, кто знал его лучше, чем она сама. Вихт находился далеко, ни про каких других друзей бастарда леди не слышала. Сын Холдбиста много с кем общался, обменивался ничего не значащими фразами или опрокидывал пару кубков, но по-настоящему теплые чувства он не испытывал ни к кому, кроме Амфи. Он притащил это существо, показавшееся поначалу Фейг отвратительным, опасным, кровожадным, и не одно, а с подружкой, и поселил так близко, как только получилось. Порой казалось, что если бы Рирз обладал даром переносить озера, то Амфи бы жил в самом Фридомхелле и следовал бы за бастардом в любом походе. Но, поскольку добиться этого не получалось, мужчина убедил стражников охранять озеро, в котором теперь жила парочка, и, пока находился на юге, наведывался к синекожим каждый день.
Последнюю ночь перед отправлением на север Рирз провел на озере – Амфи, к которому леди теперь нередко приходила, чтобы развлечь скучающего плавуна, рассказывал ей об этом. Оафи также успела привязаться к бастарду и скучала по нему, хоть и более сдержанно выражала чувства. Голубокожий почти в каждый приход леди Вайткроу устраивал настоящую истерику, рыдая, что друг до сих пор не вернулся. Он даже порывался отправиться на север самостоятельно, пару раз продемонстрировал собранные вещи – несколько рыбешек, бусы из камушков, две ракушки с Новых Земель и золотую трость, способ добычи которой он так и не сообщил, и Фейг пришлось приложить много усилий, чтобы переубедить рыболюда. Она пообещала, что как только Рирз сумеет наладить быт, то всенепременно подберет место для приятеля и лично явится за ним.
Морской житель был нетерпелив и капризен как ребенок и не уставал сообщать, что бастард Рогора не прибыл, ставя это в вину Фейг и громогласно сообщая, что невеста Вихта недостаточно старается с уговорами и убеждениями. Оафи, как и положено заботливой супруге, поддерживала спутника и нередко принималась громко клекотать вместо привычных человеческих слов, выражая недовольство. Леди Вайткроу задабривала голубокожую блестящими полудрагоценными камнями и украшениями. Со временем хитрая плавунья научилась использовать свой пронзительный голос, чтобы получить побольше подарков. Амфи же стойко противостоял искушению и воротил нос от любых переливающихся вещей, пока говорил про Рирза.
Рыболюд познакомился с бастардом еще до его встречи с Вихтом, а значит, должен был многое узнать о приятеле. Должно быть, он смог бы охарактеризовать поведение друга в опасных ситуациях или тоже знал про легенду о Первом из Великой Династии? Почему-то только теперь, испытывая муки выбора, Фейг задумалась, что Амфи может знать намного больше, чем все человеческие приближенные Рирза, вместе взятые.
Весь путь до озера леди сопровождало целое войско из служанок, придворных, охраны и даже лекарей, которых теперь всюду гоняла следом за правительницей Злобня. Воины не отходили от Фейг до самого берега, и женщине пришлось приказать им просто стоять на страже и ждать, пока не понадобится помощь или кому-нибудь не будет угрожать опасность. Остальные же и без того предпочитали держаться от чудовищ в стороне. Желающих поквитаться с тварями почти не находилось, южане оказались довольно терпимы к любым необычным проявлениям, не вписывающимся в их уклад, если таковые не мешали. А вот обсуждать что-либо они любили, особенно по вечерам в теньке.
Слухи, которые ходили раньше по замку и уже начали расползаться за его пределы и вещали о Рирзе как об укротителе смертоносных зубастых тварей, в последние циклы разбавляли историями о бывшей леди Форест, способной управлять теми же чудовищами. Некоторые даже додумывали родственные связи Рирза и Фейг, а порой высказывали мерзкие предположения.
– Фхейх! – Лысая голова показалась над водой. Существо раздвинуло губы и оскалилось.
– Я тоже рада видеть тебя! – А кого именно она рада видеть, леди пока не поняла. Голоса у мужчины и женщины были невероятно схожими, головы тоже, особенно когда те пытались улыбаться. Различить рыболюдов возможно, лишь когда они выбираются из воды по пояс или же во время долгого полноценного разговора: Амфи впитал больше человеческого и изъяснялся почти как крестьянин.
– Я очень скучать. Ты привести Риис? – Теперь было понятно, леди разговаривала с Амфи.
– Нет, Амфи, Рирз пока не вернулся. Но он прислал письмо и передал вам подарки! – Леди заранее озаботилась тем, чтобы не приходить с пустыми руками. Оказалось, что, кроме украшений, морские чудища испытывают непреодолимую тягу к сладким фруктам, орехам и ягодам, зато терпеть не могут грибы – от них синяя кожа покрывалась черными пятнами, и Амфи с Оафи расчесывали ее. Впрочем, фрукты также были им не очень-то полезны.
Однажды, когда добрая леди принесла целую корзину и парочка никак не могла остановиться, закончилась история не совсем хорошо. Несколько дней Главный лекарь с помощниками и Гроссмейстер с армией мудрецов размышляли, как помочь страдающим голубокожим, совсем позабыв о страхах перед всеми, кроме сына Рогора. Амфи с Оафи плескались на мелководье, хрипели, извивались, словно змеи, кашляли и не давали спать жителям Фридомхелла и, разумеется, чувствующей вину Фейг. Леди вовсе не отходила от рыболюдов. Немного настоек для пищеварения, пара суток, и все обошлось. С тех пор Фейг ограничивалась одним-двумя сладкими гостинцами, боясь повторения. Синекожие, как дети, забыли плохое и клянчили еще и еще.
– Сладкие камушки! – Вторая голова показалась над водой, стоило Вайткроу, присевшей на деревянном помосте, выступающем на десяток шагов в глубь озера, достать свежий фрукт из небольшой корзинки. Все, что не имело названия у голубокожих, они называли камушками – сладкими, солеными, кислыми, красочными, блестящими, злыми, мягкими или твердыми. Порой сочетали по два, а то и три слова.
Наблюдать за процессом кормления никому не нравилось – зубастые существа даже не знали, что означало слово «этикет», а из их ртов, не предназначенных для подобной пищи, вырывалось чавканье и урчание. Говорить с ними, пока они перемалывали в труху фрукты, пачкали лицо, а после длинным языком собирали с него сок, было бесполезно. Четверо воинов отвернулись – южане порой отличались излишней ранимостью.
Фейг, выросшая среди зверья, множества собак и рядом с медведицей, скорее умилялась. Она вручила каждому из парочки подарки из того сундука, который оставил ей Рирз перед отбытием, – бастард хотел, чтобы о его друзьях хорошо заботились, и попросил выдавать вещицы постепенно. Скорее всего, опасался, что иначе про него позабудут.
– Амфи, ты ведь знал Рирза еще до того, как с ним встретился Вихт? Ты рассказывал, что тебя поймали в сети, а он не позволил над тобой издеваться.
Мужчина, разглядывавший металлические пластинки, начищенные до блеска, кивнул и крякнул.
– Ты много времени проводил с ним?
В ответ снова послышалось кряканье.
– Я хотела спросить тебя, Амфи. – Существо подняло голову и уставилось на нее своими огромными глазами, по-детски добрыми. Рыболюд не моргал, а Фейг не могла придумать, как бы начать разговор. – Рирз никогда не вел себя… Странно? Не так, как обычно.
– Риис – человек, – глубокомысленно ответил Амфи. – Он вести себя не как я привыкать. Все время так вести. Риис не любить плавать – странно?
– Многие не любят плавать, но я не совсем про это. Может быть, он становился другим и ты видел такое? Внешне, понимаешь? А может, не внешне, я не знаю, как оно должно быть… Может быть, ты замечал, что он начинал вести себя не так, как обычно, странно для него самого? – Существо продолжало смотреть на нее, от чего леди почувствовала упадок сил. Она села на деревянном мостке, свесив ноги. – Ох, я не знаю даже, о чем тебя спрашиваю…
Фейг замолчала, молчал и Амфи. Он поиграл с металлическими пластинками, а когда к нему подплыла Оафи, прижал их к груди. Морская женщина нашипела на спутника, отобрала новые игрушки, хоть у нее имелись и собственные, и поспешно ретировалась.
– Я понимать! – вдруг заговорил голубокожий. – Ты говорить про силы духов предков!
– Да, – закивала бывшая Форест, не понимая, о чем говорит Амфи, но, раз он что-то понял, пусть говорит. – Именно об этом!
– Рииса захватывать духи предков, когда он проиграть. Он плавать в тот день со мной на скорость и сердиться, когда я его обыграть каждый раз. Он поменяться тогда – стать сильнее, больше, как злой темный камушек, рычать громко-громко, так, что вся рыба и птица убежать. Его взгляд быть злой, я хотеть его успокоить, но он ударить меня и хотеть ударить еще. Я закричать, он нюхать меня и понять, что я – друг. Он тогда перестать бить и успокоиться. Я не бояться… Я знать про силы духов предков, ходящие-по-земле умеют пользоваться силой духов. Говорящие-с-духами помогать им обретать понимание. Но Риис другой, его сила духов больше.
Леди Вайткроу слушала Амфи и не могла понять, что ей делать – радоваться, что она поняла, в какую сторону двигать разговор, переживать за Вихта или принять услышанное за глупости. Быть может, бастард решил так подшутить над ней и подговорил добряка-рыболюда помочь? Это было бы вполне в его духе. На самом деле Фейг даже надеялась в какой-то мере, что это шутка и вскоре Амфи не выдержит и скажет: «Ха-ха! Я пошутить над тобой! Мы с Риис долго думать над этот шутка». Так было бы проще всего. Но увы.
Вместо этого создание продолжало рассказывать. Амфи всегда был болтлив, а теперь, чувствуя полезность, превосходил сам себя.
– Я видеть, что духи в Риис сильнее. Когда Риис сердиться в лагере на всех, все начинать быстро-быстро умнеть и делать так, как он хотеть. Ходящие-по-земле так не уметь. Злой Риис становиться большим вожаком! Его люд понимать это. Слушаться, без этот… Без плохой слов и слез.
– Неужели все это происходит на самом деле? Рирз становился при тебе чудовищем? Он вынуждал людей делать что-то и запугивал их? Почему никто не рассказал об этом?
– Не запугивать! Риис не пугать людей, он говорить, хотеть, и они делать.
– То есть он… Он вынуждал их, но без страха?
Амфи согласно заклекотал.
– Ты хочешь сказать, что он… Подчинял их? Заставлял делать, как ему надо?
Мужчина снова издал такие же звуки, оскалился, вероятно, радуясь, что его поняли. Фейг было совершенно не до улыбок. Она хотела услышать правду и услышала ее, но на душе от этого не стало легче. Лучше бы она не заходила в покои сына Рогора!
– Фхейх грустить из-за меня? – Мужчина выбрался из воды на доски мостка. Охрана зашевелилась, но хозяйка Фридомхелла раздраженно махнула рукой:
– Нет. Конечно же, не из-за тебя. Я думала… Амфи, а тебе не было страшно, когда в Рирзе просыпались силы духов и он менялся? Он ведь хотел тебя убить!
– Я ничего не бояться, Риис мой друг! Он не хотеть убить, он испугаться меня, не узнать сначала… Риис защищаться, и силы духов помогать ему делать это. Это помогать обороняться, как мои зубы. Я мочь быстро-быстро плавать, а Риис не мочь и защищаться как уметь. Риис бояться причинять боль из-за силы духов, он рассказывать мне о страх, и я говорить ему, что надо учиться. Я помочь ему понять, что учиться – лучше, чем бояться. Я сказать ему тогда, что он должен быть как наш малек. Наш малек рождается на суша и не уметь плавать сразу. Плавать у него в крови, как летать у птица, но малек не знать об этом и должен учиться. Когда малек понимать и учиться, у него получаться и он верить в себя. Когда он верить, он вспоминать, что вода – его дом. Как Риис вспоминать, что его сила духа предков жить в нем всегда, он не стать бояться, он стать уверенный. Риис сильный. Риис как малек – должен побеждать себя и духа предков, Риис подстраивать под свой плавать течение или ломаться, и тогда течений сам подстраивать под себя Риис. Течение никуда не уходить, и Риис как малек не уходить. Риис понимать и сражаться.
У Фейг не нашлось, что ответить. Она молчала и даже не поднимала головы. Не могла, не хотела смотреть на водного обитателя, словно произнесенные слова исполнятся, лишь когда леди переведет взгляд.
Амфи же рассудил совсем по-другому. Он протянул искусно припрятанный от жадной Оафи начищенный металлический диск девушке. Наверное, чтобы ее подбодрить.
– Фхейх не должна бояться. Малек может ошибаться, но уметь выживать. Если малек сломаться или делать неправильно, он суметь набраться сил и сделать другой выбор. Малек сильный, пока учиться. Так делать сам природ, чтобы малек выживать.

Тордж

– Это бесчеловечный поступок, Клейс! Отвратительно бесчеловечный.
Рыцарь отказался присаживаться и теперь расхаживал по Малому залу, широко шагая, и потому был вынужден часто поворачивать, так как помещение кончалось. Он всегда говорил громко и отчетливо – так его некогда научил наставник, и хорошая привычка осталась, но теперь он переступал грань дозволенного и, можно сказать, кричал. Мужчина понимал, что не стоит поступать так с человеком, который был не только его другом, но и к тому же регентом, превышая полномочия и повышая голос, но не сумел вовремя остановиться.
– Тордж, прошу, довольно! И без твоих криков я утомлен, – регент потер костяшками виски. Он жаловался на утомление и головные боли очень редко, и если таковое случалось, то и в самом деле следовало бы замолчать. Но негодование сира, бурлящее в нем со вчерашнего вечера, извергалось теперь подобно потоку воды, который прорвал запруду.
– Ты не такой человек, каким пытаешься казаться, Клейс! Это не ты говоришь, а усталость и злость на лордов, которые не желали тебе подчиняться. И злость на сира Саттона, на леди Шау Лоудбелл, на культистов… Да на всех! Ты сердишься, я понимаю. – Рыцарь остановился на полушаге и с глухим звуком оперся руками о противоположный от регента край стола. – Но ты не должен решать судьбу человека, когда ты зол. Тебе надо бы обдумать все еще раз, взвесить, и только после…
– Тордж, я не знаю, почему ты решил выступать в качестве защитника молодых лордов, но заверяю тебя, они вполне в состоянии постоять за себя. Самостоятельно, мой друг, а о твоей помощи после и не вспомнят.
– Не ради того я здесь. – Тордж продолжал наседать на дерево, но оно было крепким и не думало проявлять слабости и скрипеть.
– Ох, ты перестал мельтешить… Наконец-то! Присядь и поведай мне, по какой причине ты проникся симпатией к одному-единственному участнику войны? Всего с полсезона назад ты придерживался иного мнения.
– Я видел его там, в те дни. Растерянный и глупый мальчишка, который не ведает, что творит. Он не желал намеренно идти против тебя и враждовать с короной. У него не имелось подобных мыслей! Он не думал о твоих указах в те моменты… Полагаю, он ни о чем вовсе не думал. Его терзала лишь одна навязчивая идея – желание помочь матери, позаботиться о ней. Только это, Клейс.
– Нет, Тордж. Это ничего не меняет. Я много раз слышал подобные объяснения любых поступков. Никто не желал намеренно вредить мне, возможно, я соглашусь с этим и в данном случае – милорд Робсон Холдбист и правда не ставил перед собой подобной цели. Но это не значит, что теперь всякий может притвориться несмышленым и наивным ребенком, тем самым получая оправдание любым поступкам и грехам. Нет. – Регент оторвался от растирания висков и поглядел на стоящего рыцаря. Тордж не желал садиться, и это нервировало мужчину, сир это знал. Он очень давно жил в Санфелле и много лет провел в обществе Фореста. – У всех участников конфликта есть матери, жены, дети, братья и сестры… Я могу перечислить еще несколько ступеней родства и припомнить друзей, но стоит ли? Все они, разумеется, радели лишь за благо и честь своей семьи и ни в коем разе не думали, что их поступки могут обернуться таким образом. Страшная оплошность! Невероятно, как подобное вовсе могло случиться?! Нет-нет, то лишь наговоры, и не больше. Как же, разве ж кто мог знать, как оно случится? Ах, как же неприятно получилось, но я больше так не буду! Даю вам слово!
Форест скривился и говорил более высоким голосом, пытаясь сделать его то писклявым, то грубым. Получалось у мужчины не то чтобы хорошо, но довольно смешно. Тордж чуть отвлекся от серьезности происходящего.
– Не улыбайся, они в самом деле могут заявить нечто похожее и будут искренне рассчитывать на благосклонность. А когда я ее не проявлю, назовут тираном и деспотом. Я знаю, о чем говорю. Про́клятый регент и самый жестокий лорд за всю историю существования Ферстленда – вот кем я стану. И не важно, что я совершу после. Даже если на следующий день я оправдаю убийцу брата, ненавистника короны или главу Культа Первых. Понимаешь? Сколько бы добра я ни совершил, запомнят только то, что кому-то не по душе.
– Но…
– Если же я сейчас отступлю и не стану их наказывать, то… – продолжал тем временем Клейс, он хотел выговориться, и сир покорно замолчал. – Ты и сам понимаешь, что дело даже не в репутации – испортить ее или исправить мне не под силу только одним поступком – но если я спущу им одну войну, новая последует незамедлительно. Если я буду слишком мягким, то на мою шею усядется все королевство, возьмет в руки вожжи и будет командовать мне, в какую сторону поворачивать, время от времени весело понукая. Если же я покажу себя чрезмерно жестоким, я смогу пробудить лишь ненависть в сердцах подданных Аурона, и это приведет к новым бунтам, а их нам уже довольно. Ни первого, ни второго мне не надо. И что из этого страшнее, я и не знаю.
– Но я не прошу тебя прощать всех!
– Да, ты просишь пощадить того самого лорда, который ослушался моего указа наигрубейшим образом. Я не могу. Говорил тебе это не единожды; озвучивал вчера, сегодня и повторю еще раз – я не могу спустить ничего этому молодому лорду. Не могу, Тордж. И не хочу.
Рыцарь был готов зареветь как раненый буйвол, он рассчитывал, что за ночь регент успеет немного поразмыслить и примет верное решение, но куда там? И когда Клейс успел обзавестись столь жестким панцирем и превратиться в черствого сухаря, не сочувствующего молодым оступившимся лордам? Совсем юнцам, только отлипнувшим от материнской юбки! Неужели, пока рыцаря из Серого Ордена не было в городе, успело произойти нечто из ряда вон, что сломило сильного, несклоняемого и достойного уважения лорда Фореста? А быть может, он всегда был таким, но только теперь рыцарь сумел разглядеть изъяны?
Его Высочество настаивал, что издал указ и донес его до сведения северного лорда раньше, чем тот отправился на войну и предупредил о возможных последствиях. Не только Робсона Холдбиста, но и других, чтобы более никто из них и не подумал впутываться в конфликт. Тордж в те дни искренне поддерживал друга, более того, он присутствовал, когда писали первый вариант, помогал вносить правки, и именно на его плечи легла обязанность отобрать гонцов. Лучших, тех, кто сумеет быстро развезти послание лордам всех Великих Династий и Ветвей, чтобы те, в свою очередь, озаботились оповещением Малых Ветвей.
Тогда рыцарь полностью поддерживал жесткие меры и надеялся, что не найдется дураков, которые посмеют пойти против слова регента. А если и найдутся, то пожалеют об этом.
Кроме того, рыцарь согласился и с тем, что для нынешних участников конфликта также необходимо будет привести в исполнение хоть какие-то наказания. Эта жестокость нужна, чтобы в будущем лорды понимали, что решать недовольства подобным образом совершенно недопустимо. Регент лишь пытался донести не только до виноватых, но и до остальных, что для урегулирования проблем стоит обращаться к сидящему в Санфелле на троне королю, его советникам, наместникам, наставникам и прочим мудрецам, непредвзятым и заинтересованным в процветании Ферстленда людям, желающим всенепременно помочь разобраться в ситуации, а не рубить сгоряча. Да, в те дни Тордж поддерживал друга, но не теперь.
В глубине души сир осознавал, что зря грубит Клейсу. Понимал и то, что его подозрения об испортившемся характере регента появились лишь из-за нежелания друга соглашаться с рыцарем. С первой встречи с молодым наследником северного трона, который напоминал рыцарю его самого в беззаботные годы, даже больше, чем средний и самый любимый из сыновей, проживающий в Синем городе – несмотря на сложности в виде обета, отношение с некоторыми отпрысками у Торджа сложились прекрасные, – и до того момента, как лорда Холдбиста взяли под стражу в Санфелле, чтобы отвести в причитающиеся ему тюремные покои, рыцарь успел прикипеть к юнцу. Робсон осознал совершенную ошибку только спустя несколько дней разговоров во время путешествия до Санфелла и продолжал выглядеть потерянным весь поход. Он беспокоился о том, что может случиться с матерью, женой и его отпрыском, если король и советник Старская сочтут Робсона виновным, но долго не спрашивал о собственной судьбе.
Юный лорд-правитель поверил обещаниям рыцаря, что женщин и детей лорда, тем более тех, которые еще не способны разговаривать и ходить, никто и ни в чем не станет обвинять, и успокоился.
Лишь много позже прохождения середины пути, уже недалеко от земель Лоудбеллов, которые радушно согласились принять в Ворнингбелле знать и накормить войско, после разговоров с Глейгримом и Флеймом, Робсон вдруг совсем поник. Юноша явился к рыцарю, стоило только солнцу взойти:
– Это правда? То, что поведали мне милорды? Казнь не ждет их, хоть они и воевали, а меня Его Высочество хочет видеть в столице лишь затем, чтобы отдать для наказания в руки палачей?
Тордж не знал, как ответить так, чтобы не давать лишней и беспочвенной надежды, но и подтверждать верные слова правителей Династий он не желал.
– Вы молчите потому, что это правда? Я понимал, что меня ждет наказание. Я готов был примириться с ним, ведь и в самом деле виноват, но казнь… Я не желал ничего дурного – лишь защитить своего родича! Ради матушки. Мне нет дела до войны и земель, я вовсе не мечтал ни о какой награде. Ничего мне не нужно было, кроме справедливости, кроме помощи семье. Смерть – это слишком жестоко для… Для всего. Я совсем не хочу умирать, я не успел ничего… А моя матушка? Она сойдет с ума от горя. – Холдбист не переживал за себя, а горевал о женщинах семейства, и от того Торджу сделалось еще более не по себе. – Сестренка будет плакать. Она потеряет уже третьего брата. А моя жена? Она станет вдовой в столь юном возрасте, с одним-единственным ребенком… Она не сумеет более насладиться обществом мужа. Никакого мужа! Это несправедливо.
– Милорд Холдбист, разве вам не приходил указ регента? – До последнего Проницательный сохранял отстраненность настолько, насколько мог.
– Приходил, наверное. Я не помню… Я был расстроен пропажей отца, отряды ничего не нашли. Дядя Ренрог тоже отправился на поиски. Быть может, я упустил что-то, что было написано меж строк?
– Его Высочество не писал меж строк. Он предупреждал, четко формулировал каждое послание, и, скорее всего, мои братья зачитывали вам все, что хотел донести регент – мы стараемся быть исполнительными, и если нам сказано донести до сведения, то так и происходит. Вы подписывали бумагу о получении вами указа?
– Не знаю. Я что-то подписывал, когда прибыли рыцари. Мне сказали, что надо это сделать, и я подписал, ведь так положено. Я увидел их, сир Тордж, и подумал, что они хотят сообщить мне об отце – он ведь направлялся из Санфелла, когда пропал. Я полагал, что они знают, но они говорили совсем о других вещах. И матушка, она тоже вышла встречать рыцарей и была убита горем, когда поняла, что эти люди не принесли никаких вестей. Ей сделалось дурно, и я подписал все, что мне давали, чтобы сиры оставили нас в покое и ушли. Ох, помнится, я повел себя как плохой хозяин – я даже не пригласил их отдохнуть с дороги… Надеюсь, они не в обиде!
– Милорд, доказать, что вы не ведали, что творите, будет невозможно. Если вы поставили свою подпись, если вы заверили свой ответ об осведомлении гербовой печатью, то каким образом регент должен понять, что вы не лжете?
– Но ведь я не лжец! И моя матушка подтвердит это, если потребуется. Я никогда не врал ей, даже когда я делал что-то неправильно, то признавался в этом.
– Боюсь, вы уже не ребенок, чтобы за вас говорила леди Холдбист.
– Я понимаю. Что же мне делать?
В тот день сир Тордж вспомнил историю о юном оруженосце, которого хотели осудить за воровство. Ученик рыцаря, послушав друзей, явился в королевскую кухню, прошел через незапертые двери, набрал для себя и товарищей свежего хлеба, пирогов и собрал целую корзину мяса с сыром. Когда его спросили, что он забыл там, мальчишка заявил, что ему разрешил это делать сам Его Величество, и ушел с гордо поднятой головой.
Уже к вечеру того же дня глупца поймали и отвели к советнику, где, в процессе долгих расспросов и благодаря дотошности мудреца, удалось выяснить, что несколько бастардов и пятый сын лорда Ветви Лавсторм решили таким образом подшутить над только учащимся читать оруженосцем. Они подсунули мальчишке королевский указ, что был отмечен подписью и печатью, указали ему на слова «сыр», «хлеб», «рыцари» «воспитанники сиров» и «дозволено» и сказали, что эти бумаги доказывают, что ученики рыцарей могут брать все, что им необходимо для питания, прямо с королевской кухни. Указ, как несложно догадаться, не имел к этому никакого отношения.
Поскольку у грамотных приятелей случились боли в ногах и животе, а некоторые сказали, что не хотят появляться на кухне потому, что поругались с мальчишками-слугами пару дней назад, вызвался тот самый оруженосец. Его отправили бы на виселицу, но советник постарался выяснить полную картину произошедшего, а Его Величество заступился за мальчишку и простил тому украденное пропитание.
После неприятной истории тот оруженосец первым делом научился читать, затем понял, что сразу верить в невиновность или, напротив, вину человека не стоит ни в коем случае. А после он же, спустя всего несколько лет, стал рыцарем и получил оправданно прозвище Проницательный. И никто уже и помыслить не мог о том, чтобы припомнить сиру то самое воровство, хотя многие из тех, кто теперь был его братьями, прекрасно знали об ошибке и спасении.
Может быть, именно потому, что лорд Холдбист говорил и выглядел очень похоже на того неспособного думать наперед оруженосца, обманутого своими же, сир захотел помочь юноше. Маловероятно, что Робсона в самом деле пожелали выставить в дурном свете, кому бы это могло потребоваться? Быть может, братья не зачитали лорду указ, а сам он не нашел для этого времени. Быть может, он не осознал всей серьезности сказанного Клейсом. Бывало, что правители грозились, но ничего не воплощали в жизнь. Да, это не являлось оправданием, но, тем не менее, Тордж обязан был вмешаться. Сир не позволит несправедливости свершиться – в конце концов, рано или поздно приходит время раздавать долги. Спасение за спасение.
– Что же сподвигло вас оставить миледи Холдбист в столь страшное время, когда пропал и ваш дядя, собрать войско и отправиться на войну?
– Матушка узнала, что теперь главный враг ее племянника – Зейир Флейм. Мы виделись с ним на нескольких праздниках, но она знала лорда куда лучше. Она поведала, что лорд Флейм страшный человек, говорила, что ему надо лечиться на острове Фейт, и еще много всего, после чего ей сделалось хуже. Лекари смогли ей помочь, но она все время переживала и винила себя в том, что не может уберечь от чудовища сына дорогого брата. Болезнь не позволила ей добраться до Этернитифелла и проститься с Джуром Глейгримом. Матушка говорила, что, кроме меня и Рианы, лорд Раял ее последний родной человек, ведь Хагсон уже, скорее всего, мертв. Она так переживала из-за брата милорда Глейгрима, так переживала. И беда с Ротром…
– Вы очень близки с миледи Холдбист, – заметил вслух сир Проницательный.
– Отец уделял много времени Ротру, мой брат должен был перенять место правителя и потому нуждался в постоянных советах и уроках. Матушка переживала, что рано или поздно Риана оставит ее и отправится в дом мужа, а Ротр – займется делами. Она верила, что я всегда буду рядом с ней. Ох, что же будет с матушкой, если она узнает, что мне грозит? Не говорите ей, если меня казнят! Прошу вас, не стоит. Это разобьет ей сердце!
– Я уже говорил вам, милорд Холдбист, что переговорю с регентом и попробую вам помочь. Я не отказываюсь от своих слов. Скорее всего, вам придется очень стараться после, чтобы заслужить вновь доверие Его Высочества. Уверен, что у вас это получится. Не переживайте до того, как беда успела коснуться вас, быть может, вам даже не станут ставить в вину подобную глупость…
Но лорд Форест ничего не забыл. Главных соперников, непримиримых врагов, тех, кто и был повинен в войне, лорда Глейгрима и лорда Флейма не стали заключать под стражу, они находились в замке скорее как гости, а Робсона почти насильно, как щенка за шкирку, уволокли рыцари из Серого Братства. Все время, пока лорд Холдбист мог, он вертелся и смотрел на сира Торджа, надеясь на его помощь. Так, как в свое время Тордж смотрел на наставника, извиваясь в крепких руках стражи.
Воспоминание вынудило рыцаря тут же явиться с просьбой о пощаде для северного лорда, и, почти не осознавая неправильности деяния, сир принялся наседать на друга. Можно сказать, что он не давал тому прохода, будто Клейс обратился в привлекательную незамужнюю леди, единственную на весь город, а рыцарь – в молодца, только что вернувшегося из полного лишений похода со славной победой. И чем больше регент отмахивался от него и заявлял, что сам в состоянии решить, что делать с лордами, тем больше Проницательный сир желал добиться справедливости.
В какой-то момент Тордж осознал, что уже изрядно потрепал нервы Его Высочеству и утомил его, однако не остановился. И не только потому, что видел в лорде Холдбисте родственную душу. Уже много лет он жил в мире и спокойствии, у него не было необходимости противостоять кому-либо и чему-либо, добиваться, идти к цели, которой как таковой и не было. Северный лорд, кроме нереализованного потенциала заботливого отца, кроме воспоминаний о несправедливых обвинениях, пробуждал в мужчине давно позабытую жажду добиться своего. В Проницательном взыграло стремление перестать плыть вместе с течением реки, он возжелал деятельности, хотел снова проявить себя. Те ценные качества, за которые регент уважал приятеля, вмиг испарились, когда он получил первый отказ.
Добиться оправдательного приговора теперь стало навязчивой идеей. Кажется, он уже слышал о подобном помутнении разума, такое случалось с засидевшимися в замке рыцарями, которые слишком быстро достигли высокого положения.
– Но ты можешь придумать, как наказать его иначе. Необязательно казнить. – Тордж совершенно не был способен в тот момент на гибкость, равно как и обратить внимание на нечто иное, что надвигалось, подобно огромному валуну, стремительно катящемуся с холма.
– Прости, сир Тордж, но я сам буду решать, что делать с лордом Холдбистом на суде, – грубо ответил регент, – и сам приму решение, то, за которое после буду отвечать. Сам.
– Но он наследник севера… Единственный оставшийся сын Рогора Холдбиста! – предпринял последнюю попытку рыцарь, но его собеседник нахмурился и вновь потер виски, на этот раз кончиками пальцев.
– Тише, Тордж, говори тише. Право, уже сил нет от вас, крикунов… Милорд Робсон не единственный.
– Но его брат мертв, и больше братьев у него нет, и…
– Не лезь в это дело, Тордж. Я прошу тебя. Мне лучше знать, кого сажать на который из тронов. У меня есть для тебя более важные поручения, и с ними ты справишься намного лучше, чем с решением того, кого казнить, а кого – помиловать. Мне нужно, чтобы ты отправился в…
– То есть ты считаешь, что я глуп для важных решений и гожусь только для того, чтобы разъезжать и доставлять кого-то в Санфелл или из него, а ты уже сам будешь думать, что с ними делать? Я слишком глуп, чтобы высказывать свое мнение и помогать тебе делать выбор? – вспылил Проницательный сир.
– Нет. Но ты сейчас слишком разгорячен, чтобы здраво принимать решения. К тому же, мой друг, я не хочу, чтобы ты корил себя за неверный выбор. Это моя участь, и я буду нести ответственность за каждый свой шаг и шаг каждого из лордов, пока Аурон не станет достаточно взрослым и мудрым, чтобы взвалить эту ношу на свои плечи. Но и тогда, я надеюсь, он не понесет ее самостоятельно. Я услышал тебя, я учту все твои пожелания. Запомню их, но окончательно решать будет суд лордов.
– Но ты ведь уже знаешь, чем в итоге суд закончится для мальчика-северянина?
Регент не смотрел на рыцаря. Он не убирал пальцев от висков и продолжал медленно массировать голову.
– Ты уже принял решение, и что бы я ни говорил, тебя не переубедить, верно? – Регент продолжал молчать. – И ты знаешь, что большая часть лордов поддержит тебя, что бы они на самом деле ни думали на этот счет. Ты ведь знаешь, чем все закончится, но не хочешь мне говорить потому, что я буду огорчен?
Клейс, все так же не поднимая головы, кивнул. Рыцарь с силой оттолкнулся от столешницы. С такой, что вполне мог бы взлететь, если бы доспехи не прижимали его к земле. Хоть какой-то прок был в постоянном ношении тяжелой кольчуги и остальных нелегких элементов.
– Тордж, – Его Высочество встал и выпрямился, – не думай о том, что изменить ты не в состоянии. Сейчас происходит много того, чего я не понимаю. Однако твердо знаю, еще не одного лорда ты пожалеешь. Сейчас я могу доверять небольшому кругу людей, и ты входишь в их число. Твое мнение имеет для меня значение, что бы ты ни говорил сейчас, ты думаешь иначе и сам понимаешь это. Если и правда желаешь помочь невинным, то отправляйся в Миррорхолл и привези лорда Экрога Редгласса. У меня к нему очень много вопросов, и раз уж часть лордов здесь, а некоторые вскоре должны явиться, то самое время решить разом все проблемы, верно?
Тордж ничего не ответил, он сердился на друга, но не хотел портить с ним отношения еще больше и тем более ругаться, когда у регента и без того больная голова. Королевство разваливалось, в Новых Землях тоже назревали проблемы; дары, пробуждающиеся в потомках Первых, лишали сна любого, а Форесту приходилось думать разом обо всем.
– А после, когда убедишься, что лорд Редгласс направляется в Санфелл и вскоре предстанет передо мной, то отправляйся за Мортоном Бладсвордом. Он меня порядком утомил, не явился, хоть я и присылал ему приглашение, и ведет себя крайне недостойно наместника. Мне уже давно хочется поговорить с ним по душам. Ты меня слушаешь?
– Да, Ваше Высочество.
– Полно, Тордж. Я ценю тебя как советника и друга, уважаю и всегда готов прислушаться, но в этот раз, к сожалению, твоих аргументов недостаточно, чтобы я согласился с тобой.
– Но ты подумаешь еще раз, прежде чем принимать решение? Клейс, этот мальчик не жестокий правитель, он не желал воевать только ради войны, а только потому, что заботился о семье. Милорд Холдбист скорее похож на Мауга, так же привязан к матери.
– Твоему сыну Маугу девять.
– А привязанности столько же. Всему виной женское воспитание, он не должен был занимать место брата.
– Я подумаю.
– И он последний сын лорда Рогора Холдбиста и… Погоди, а что значило твое «не единственный»? – запоздало понял смысл сказанного сир. – Ты же не думаешь, в самом деле, про того бастарда? Клейс, это незаконнорожденный отпрыск, у него нет титула, нет прав, нет… Ничего нет.
– У него есть кровное происхождение и амбиции, он может стать верным и благодарным, что нынче важно, союзником. Послушным. Учти, что теперь у него есть влиятельные друзья, особое расположение двух Великих Династий. Неплохо для обычного бастарда, которого не переносил на дух собственный отец?
– Откуда ты это знаешь?
– Я интересуюсь слухами не только о себе.
– Так ты хочешь освободить место для этого бастарда? А как же тот лорд Робсон?
– Я же сказал, что подумаю. – Клейс протянул Торджу несколько листов пергамента, каждый был запечатан королевской печатью. На одном из листов, на краю, красовался герб Бладсвордов, а на двух других – Редглассов. – Бери с собой столько человек, сколько посчитаешь нужным. Я полностью тебе доверяю, никто не справится с этим лучше.
Более до самого отъезда друзья не разговаривали – Форест находил себе сколько угодно дел, чтобы только не продолжать ссоры. Тордж отправлялся в Миррорхолл с тяжелым сердцем, в котором бурлила обида и даже злость на Его Высочество.

Райан

Лорд Райан Форест испытывал невероятное, всепоглощающее чувство стыда, от которого его щеки то и дело краснели, стоило кому-нибудь заострить внимание на особо волнующих деталях. Во-первых, его спасала женщина, и как бы искусна она ни была в обращении с оружием, она оставалась представительницей прекрасной половины населения Ферстленда и Новых Земель. Во-вторых, правитель чувствовал влечение и интерес к, по правде говоря, давно изуродованной и совершенно непривлекательной женщине – в Мэнди бурлила сила, она была диковатой, совсем иной, это завораживало и увлекало. Спустя несколько часов после знакомства ни шрамы на лице и шее, ни множество раз сломанный нос с двумя горбинками в тех местах, где он срастался, ни паутина тонких и свежих порезов от веток и высокой травы, через которые пробиралась воительница, ни совершенно неженственная фигура и походка не отталкивали. Амадинллин говорила по-иному, непривычно, порой ее речь веселила Райана обилием логичных, но дикарских названий, вроде «дома из камней», которое, как довольно быстро смог понять лорд, означало «замок».
Правитель всегда имел свой, отличающийся от большинства вкус на дам и свое отношение к красоте, он никогда бы не посмотрел на Мэнди, если бы увидел ее в толпе. Было стыдно говорить такое вслух, но в тот день он не сразу распознал в ней представительницу слабого пола. Однако после многих дней в мужском обществе, после опасных ситуаций и разочарований, после страха за собственную жизнь и жизни своих подданных женское общество стало настоящей отдушиной. Подарком.
Безусловно, за годы совместного проживания с супругой Райан полюбил ее. Мужчина уважал Кейдс, понимал, что не посмеет увлечься другими женщинами – и вовсе не только из-за того, что опасался женских слез и расправы от вспыльчивой жены, наделенной силой рослого мужчины, но и потому, что после не сумел бы уважать сам себя.
В конце концов, он сдерживал порывы в юности и в первые годы совместной жизни. Почти всегда успешно. В то время, когда леди еще была незнакомой и пугливой девицей, когда она боялась супруга, когда она запирала двери в свои покои и не пускала никого из слуг Гринтри. Форесты преодолели слишком многое, чтобы Райан позволял себе, взрослому мужчине, поддаваться сиюминутному порыву. Ладно бы перед лордом предстала красавица, которой раньше свет не видывал…
Но в Амадинллин было что-то притягивающее. В иные, тянущиеся слишком долго минуты женщина казалась удивительно родной, словно была одной крови, кем-то из Форестов, дальних и давно позабытых. Родственницей, которую много лет не видели, возможно, не встречали и вовсе, но твердо знали, что она существует. Кем-то, про которого помнили и которому в момент долгожданной встречи, несмотря ни на что, всенепременно радовались.
Разговоры про духов не отталкивали Райана. Он не верил в магию, не очень-то надеялся на молитвы и существование самих Богов, хоть исправно посещал Храмы, вносил необходимые пожертвования на благо священнослужителей и выполнял ритуалы. Потому что так полагалось, а посвящать время думам мужчина не любил. К тому же в Гринтри скорее верили в семью, в урожаи и природу, в сплоченность и наследственность, чем во что-то другое. И немного в лекарей. Разумеется, еще и в удовольствие, хорошее настроение и домашний уют, который был невозможен без многочисленного потомства и зверья.
Да, Райана уже обвиняли в том, что он заклинает животных, но это была не более чем глупая и ничем не подкрепленная ложь. Зверье и правда относилось к правителю по-особенному, как и к Лассу, и в юные годы к Аалии – лишь Клейса природа обделила умением договариваться, – но это объяснялось иначе. Всего лишь привычка, необходимость проживающих в самой лесистой местности, добрый нрав, ощущение безопасности рядом друг с другом, взаимоуважение, но никак не магия. Впрочем, наличие духов, тем более тех, которые указывают путь, отрицать правитель не мог. Он ни разу в жизни не терял направления, всегда твердо знал, куда ему идти, чтобы выбраться из леса, обойти болота и овраги, не столкнуться с хищниками и передвигаться легко, словно ветви, кусты, трава и листья помогали ему ступать, а не вставали на пути. Быть может, его тоже вели какие-то духи?
Все Форесты, которые жили до него, нередко оставляли свой след в истории, а значит, не могли пропадать вмиг и навсегда. Глупость. Как человек, который совершил немало деяний, умирает и больше ни на что не влияет? Райан пару раз ловил себя на мысли, что предки и в самом деле могли быть тем самым существом или явлением, которое называют духами, и вести своего потомка, когда ему это требовалось. Но после правитель вспоминал, что подобные мысли, как ему говорили, появились в Ферстленде вместе с торговцами и путешественниками, которые имели удовольствие побывать в Новых Землях. Лорд понимал, что духи и вера в них – это навязанное чужое мнение, которое понравилось именно своей необычностью. Райан запрещал себе посвящать этим думам слишком много времени в обычные дни и теперь, после встречи с Амадинллин, у него появилась возможность снова погрузиться в непривычный мир и проникнуться его идеологией. Не в ущерб самому себе.
Может быть, увлечение духами и новой культурой он перепутал с увлечением женщиной?
Так или иначе, беседы были интересны мужчине, разные точки зрения приводили к спорам и даже ссорам, и лорд, скучая по родне, советнику и жене – единственным людям, которые всегда могли противостоять ему, чувствовал ни с чем не сравнимое удовлетворение. Он не искал намеренно повода повздорить, однако с удовольствием развивал спорные моменты и наслаждался нежеланием Амадинллин уступать лорду только потому, что он знатен и богат.
В некотором смысле это даже приносило пользу. Пока лорд Форест убеждал женщину не рисковать жизнью, не желая представать в плохом свете как человек, который позволил даме пострадать вместо него, его вынудили задуматься. Во время очередного разговора возникла прекрасная мысль – кому именно следует отправить послание, чтобы не привлечь внимание Мортона. Не без помощи Амадинллин Райан решил, что ему нужен некто, пользующийся большим доверием Клейса и поддерживающий с ним связь, тот, кто не имел никаких личных счетов с хозяином Гринтри, а еще лучше – некто, с кем правитель Форест никогда не пересекался и не разговаривал.
Выбор пал на Вилстронгов – они считались верными соратниками и помощниками короля уже не одно поколение. Райан знал, что Клейс иногда наведывается к вассалам Старская, в Гринтри брат заезжал куда реже, хотя путь был не так уж и долог…
Вилстронги вызывали в лорде Форесте определенную ревность – он не понимал, почему Клейс охотнее навещает королевских друзей, даже если больше никуда не выбирается, чем родную семью. Может, очередная любовь отбирала у Райана внимание брата?
– Получилось? – лорд Форест встретил Амадинллин у лагеря. Его уговаривали посидеть и отдохнуть, поесть, перестать нервничать, но лорд продолжал ходить по периметру, нервно похрустывая ветками и шишками под ногами. Поскольку его люди еще не отошли от ран, а один так и не пришел в себя, правитель принял решение подождать излечения и остаться на месте еще на несколько дней.
Скорее всего, именно из-за постоянного напряжения и немного из-за роста Райан одним из первых заметил возвратившуюся помощницу и ее сопровождающих.
– Да.
– Это не ответ! – Вероятно, если он познакомит Мэнди с Клейсом, они найдут общее – что дама из Новых Земель, что брат правителя способны и отвечать на вопросы, и говорить по существу, правдиво, но так, что их непременно хочется ударить. Скучно, без подробностей, без энтузиазма. – Расскажи, как все прошло.
– Хорошо.
Желание выместить на ком-нибудь недовольство при помощи физической силы только возрастало, но Райан терпеливо повторил вопрос еще дважды, и воительница с другого континента наконец сдалась.
– Мы пришли в город и нашли птичника. У него нет своей лачуги, он живет с писарями. У него мало птиц. Он рассказал мне про их содержание, про монеты, про вожака… Сначала я думала, что это ритуал для призыва духов, которые укажут путь птицам, но потом поняла, что это лишь болтовня, и перестала слушать. Он спросил, куда мне нужно отправить письмо, я назвала Вилстронгов и этот… – Женщина отодвинула рукав, обнажив подсказки, написанные на руке. Они стирались об одежду, но некоторые оставшиеся буквы помогали ей сориентироваться. – Певенайн… фелл. И в Цитадель. И попросила отправить еще птицу в первый дом из камней, утром. Чтобы наверняка. Я написала все так, как ты сказал. Он, из Жестоких людей… птичник, да, потребовал с меня четыре серебряные монеты за отправку, пять медных монет за утреннюю отправку и две золотые за свою работу. Но это пустая трата, если никто не поймет, что значат эти «дубы».
– Да тебя же обманули! Это слишком дорого даже для лордов, а уж для простого народа… И твои спутники не могли заступиться за тебя и сказать, что это грабеж?
Мужчины, стоящие за спиной Мэнди, буркнули что-то грубое, их язык Райан не понимал, но по звучанию смог догадаться, что только что услышал явно не комплимент в свой адрес. Еще перед вылазкой в город лорд настоял на том, чтобы чужеземцы сняли со своей одежды все глупые украшения, после чего спутники Амадинллин начали походить на привычных жителей Ферстленда и не должны были ни у кого вызвать особого удивления. Двое из них успели загореть куда больше, чем обычно это делали воины, неизменно носящие хотя бы плотную кожу, зато они вполне могли сойти за южан-землепашцев, вынужденно проводящих много времени под палящим солнцем. Разве что отличающееся оружие выдавало в них чужаков, впрочем, птичник мог решить, что оно сделано самостоятельно из имеющихся под рукой материалов.
Необычной внешности Амадинллин хватало с избытком, чтобы привлечь чрезмерное внимание. Именно женщина и вызывала подозрения, она отличалась от любого жителя Ферстленда поведением и говором. Хотелось верить, что легенда о торговцах с Новых Земель не вызовет слишком много вопросов. Для подкрепления рассказа женщина взяла с собой двоих дикарей, которые должны были ждать у ворот, пока она отправляет послание.
Возможно, стоило отправить Огрора. Рыцарь вызывал доверие у Мэнди и при этом походил на привычных Райану сиров, предпочитал металлическое оружие деревянному и прочные доспехи толстым шкурам. Однако сам лорд Форест куда больше верил дикарке.
Мужчины переглянулись, скорчили недовольные рожи для лорда-правителя и снова повторили свои некрасивые слова. Мэнди не знала азов торговли в Ферстленде, но при этом не спешила прислушиваться к словам тех, кто пошел с ней.
Не менее удручающе выглядело ее войско в землях Бладсвордов в качестве боевой единицы. Они сумели отбить лорда у врагов, но вовсе не из-за мастерства – защитники Башни оторопели и не ожидали встретиться с еще одной группой.
– У вас тот, кто настолько важен, станет обманывать тех, кто не враг? – удивилась женщина.
– Положение здесь ни при чем. У нас… Многие будут пытаться обмануть тех, кто ничего не понимает, да и тех, кто понимает, но хуже, чем они, – тоже. Всех, в общем.
– В этом злом городе? – подал голос один из темнокожих мужчин. – Наказать. Злой город пожалеет!
– Да нет же! Город, говорю же, ни при чем. Такое же может быть и в другом городе, и в деревне, и даже одинокий охотник, к которому вы придете в его временный шалаш, скорее всего, будет искать способ выманить из вас побольше.
– Но почему? Он делает свою работу и должен получать за нее! – выступил еще один, тот, чья кожа была темнее всего, он не ходил с Мэнди, но явно давно знал женщину и нередко переговаривался с ней.
– Потому что хочет вкусно есть.
– Я делаю, что умею, и потому я ем. У меня есть одежда, у моих детей есть крыша над головой и еда, у моей женщины есть еда и красивая одежда. Я делаю больше и больше получаю – у меня есть украшения и оружие. Я знаю, что я сделаю еще больше и получу больше. И я тружусь. Почему здесь, в злом городе, не так? Здесь не любят трудиться?
– Никто не любит трудиться, – ответил Райан, – даже те, кто может это делать и более или менее придерживается правил и законов, ищут чем поживиться. Но более всего нельзя доверять птичникам, лекарям и гонцам – они пользуются тем, что часто общаются с разными людьми и могут вытягивать монеты из таких, как вы.
– Это плохие земли, Амадинллин, – заявил первый вмешавшийся. – Здесь не любят труд. Здесь любят ложь и обман. Мы должны скорее вернуть вождя и вернуться домой.
Лорд Форест видел, как женщина кивнула. Она не выглядела напуганной или разозленной. Темнокожий же изменился в лице и вышел вперед:
– Ты знал, что их будут обманывать? Ты знал, но ничего не сказал! Значит, ты хотел, чтобы их обманули? – Он выхватил оружие, напоминающее кинжал, но изогнутый и со множеством мелких зубчиков. Насколько мог судить правитель, оружие было сделано из кости какого-то животного, но хорошо заточено. – Ты, как и твои друзья, хотел смеяться над ними? Над нами всеми! Думаешь, ты сильный и можешь смеяться потому, что живешь здесь? Потому, что вожак? Над нами смеялись в Доме из камней, здесь, за большим соленым озером, а теперь и ты… Довольно!
– Хватит, Саиррганг! – вмешалась воительница. – Мы на одной стороне! Никто не хотел смеяться.
– Мэнди, не встревай. Уж не убить же он меня собрался. – Амадинллин встала между Райаном и разозлившимся дикарем, а Форест только добродушно улыбнулся. Темнокожий отделился от толпы и медленно начал обходить лорда, словно это было противостояние хищников. Не хватало во всем этом безумии только рычания.
– Не убить! – согласился обладатель костяного кинжала. – За смех у нас не убивают… Я отрежу твое ухо и оставлю знак на твоем лице, чтобы моя семья знала – ты нам не друг!
– Ох, да прекрати, – по-прежнему, не принимая слова дикаря всерьез, махнул рукой Райан. Он поворачивался вместе с неприятелем, чтобы не позволить безумцу напасть на него сзади – мало ли что творится у этого народа в голове? – Я бы не стал над вами смеяться, вы спасли мне жизнь. И убери свой костяной огрызок. Что за дикарство?
– Дикарство? Огрызок?! Это оружие дал мне мой отец! А ему его отец, а ему…
– Я понял, это наследство, и ты им очень дорожишь. У меня тоже есть то, что мне перешло от моего отца, а ему – от предков, и я тоже очень дорожу этим. Не надо было называть твой кинжал огрызком, – извинился правитель, но дикарь не понял его попыток и рассердился еще больше.
Саиррганг бросился на лорда, яростно, быстро, ловко. Его прыжок был похож на бросок ядовитой змеи, готовой ужалить недруга, но из-за Амадинллин, которая была безоружна и хотела предотвратить драку, темнокожий замедлился.
Райан схватил нападающего за руку с кинжалом, а второй ударил в живот, благо выходцы из Новых Земель предпочитали носить лишь вареную кожу. Плечо заныло от такого обращения, и лорд почувствовал металлический запах. Впрочем, ничего серьезного, рано или поздно рана затянется. Главное, не позволить наделать в себе новых отверстий.
Теперь Амадинллин бросилась на защиту сородича и, когда лорд отшвырнул того, поспешила помочь темнокожему подняться. Форест тоже приблизился и склонился над мужчиной. Он подобрал костяной кинжал, который выпал из разжавшихся пальцев противника, и протянул зачинщику драки:
– Я не хотел смеяться над вами, и мне жаль, если кто-то это делал. Надо мной тоже иногда смеялись, особенно раньше, но я не бросался на каждого с кулаками. Если хочешь найти своего вождя, запомни, что на лордов нападать нельзя, даже если они будут смеяться. У меня было мало людей с собой, и почти всех убили, но у других будут с собой войска. А на их землях защищать лорда будут все. Здесь совсем другие законы, и мы по-другому говорим.
Саиррганг схватил кинжал и прижал его к груди. Он уже пришел в себя и смотрел на лорда не столько с яростью, сколько с интересом. Райан ожидал, что ему придется снова обороняться, а дикарь, судя по всему – что нож скорее воткнут в него, чем отдадут просто так.
Амадинллин помогла мужчине подняться и что-то спросила на чужом языке. Темнокожий кивнул.
– Саиррганг слышал смех в поселении у большой воды, там, куда нас привезла пузатая лодка, – пояснила женщина. – Он слышал его весь путь. Когда мы подходили к разным людям, если находили их. В нас показывали пальцем и смеялись. Те, которые живы. Большинство было мертвыми, в ограбленных и вырезанных селениях. Потому и злится, он не любит, когда над ним смеются. Он вызвался провожать меня сам, плыть в Другие земли, к чужакам. В Доме из камней он прекрасный воин, он охраняет дом и вожаков. Он хорошо защищается от набегов, знает, как обороняться. От тех, кто противится мирной жизни с Жестокими людьми, но не умеет защищаться от злых языков. Мне тоже не нравится здесь. Пока мы шли до птичника, меня дважды хотели купить, три раза спросили, где мой хозяин, и много раз смеялись. Я с Жестокими людьми и почитателями Древневышсцев долго, часто имею дела. Я привыкла. Саиррганг делает свою работу только в Доме из камней, вокруг него, и там над ним не смеются.
– Так чего ж ты взяла в поход тех, кто не знает, как себя вести?
– Ты сказал, что никто не должен узнать и подумать на тебя. Железный человек может навлечь на тебя мысли, много Железных людей и подавно. Но кто свяжет тех, кто живет по ту сторону большого соленого моря и тебя?
Форест вздохнул. Нет, женщина в чем-то была права, в ее поступках прослеживалась логика. Райан и в самом деле волновался, чтобы никто не прознал о связи Амадинллин и Фореста, но лишь потому, что опасался за нее и ее спутников. Он предполагал, что женщина отправится с рыцарями и воинами, которые уже бывали в Ферстленде или достаточно о нем наслышаны, ведь их лиц никто не знает, а у большинства произношение подходящее скорее югу или западу. Людей Райана в них явно бы никто не признал.
– Но я не думал, что… Амадинллин, ты думаешь иначе, мне сложно привыкнуть к этому. Я благодарен тебе и твоим друзьям за помощь. Теперь Клейс все узнает! Я должен встретиться со своими людьми, осталось не так много времени, может, мы найдем, где скрыться, пока брат не отправит войско.
– Твой человек умирает, – напомнила женщина лорду. – Он не переживет похода.
– Мы можем сделать ему носилки. Его можно нести, а когда ему полегчает, он сможет ехать верхом.
– Ему не полегчает. Твой человек не переживет похода. Мы должны его…
– Нет! Нет, ни в коем случае! Он выживет, а мы поможем ему. Мы с сиром Далгом сможем нести его.
– Мы проводим вас, – Амадинллин не спрашивала, а утверждала.
Райану нравилась ее решимость, а трепет, воспитанность и мягкость он терпел и принимал с благодарностью только от одной женщины – от дочери. Но после событий на турнире в землях Старскаев иногда жалел, что его хрупкий отпрыск чрезмерно мил и добр и совершенно не способен самостоятельно себя защищать.
– Но вы же искали своего вождя.
– Мы продолжаем его поиски. Духи ведут меня, и пока наш с тобой путь един. После, когда мне укажут иную дорогу, я покину тебя, Райан-вождь, но не сегодня. Мы поможем нести твоего человека, и наша защита тебе пригодится.
И как бы ни хотел Форест отказаться от этого, разумом он понимал, что Амадинллин оказывает ему большую услугу. Он не представлял, как справится без помощи.
Лагерь свернули в считаные минуты, кострища закидали землей, из палок, тряпок, веток и веревок соорудили носилки, листья и мох должны были сделать их немного мягче, хоть и несколько тяжелее. Более женщина не возвращалась к вопросу убийства раненого, но всего через полдня пути Форест понял, что погорячился. Похоже, эти духи говорили дикарке много того, чего сам Райан не мог предсказать.
Воин чувствовал себя только хуже с каждым часом, его хрипы терзали правителя не меньше, чем уже пережитые смерти. Поход замедлялся из-за раненого, то и дело приходилось останавливаться, когда тому становилось еще хуже. До вечера они преодолели только треть планируемого пути, а Райан чувствовал такую усталость, словно пробежал на своих двоих от Санфелла до Фиендхолла.
К следующему утру воин лишь натужно хрипел, так и не приходя в себя. Кожа вокруг его ран почернела, пальцы непроизвольно содрогались, а жар чувствовался на расстоянии вытянутой руки. Быть может, будь у отряда возможность сразу унести его в город, к лекарям, он бы имел шансы выжить, но в лесу, еще и при необходимости продолжать двигаться, тащить его за собой означало лишь продлевать агонию.
Люди никак не могли стронуться с места. Защитник Фореста и его верный подданный не позволял правителю отойти от себя. Нет, он не держал его в привычном понимании слова, но вынуждал только нарезать круги и метаться туда-сюда у сооруженного из веток, листьев и шкуры навеса. Тот должен был защитить несчастного от дождя. Райан собирался с силами и произносил известные ему молитвы Богам, духам, предкам, всем, кто готов их услышать. Может быть, он и переврал половину слов, которые часто произносили священнослужители, но порывы души были самыми искренними.
Да, лорд видел, как умирают люди, и не раз. Он провожал в последний путь сестру, он похоронил отца, видел мертворожденных детей. Воины и рыцари постоянно погибали вместо правителей и во имя их, но все время находиться рядом с умирающим и страдающим, на чужой земле, видеть преображение из пышущего здоровьем любителя дев и шуток в гниющий заживо кусок мяса ему еще не доводилось. Райана лишали этого удовольствия, он всегда спал отдельно, в собственном шатре или сидел в замке. Он находился среди здоровых защитников, его воины уходили для сражения и просто не возвращались более.
Раненые лечились или умирали посреди поля, или в сооруженных на скорую руку лачугах, или в лекарских лавках, или где-то еще. Отдельно.
Наблюдать за смертью одного, неминуемой, доставляющей мучения, отражающейся на коже пятнами, Райану совсем не нравилось. Это оказалось страшнее и тяжелее, чем вести на войну народ.
Никакое понимание необходимости не помогало мужчине решиться. Два раза он вынимал нож и сразу же убирал его в ножны.
– Иди. И веди людей, – Амадинллин кивнула в сторону уже собравшихся. – Ему ты не поможешь. Иди!
– Мне нужно время. Я сам.
– Иди.
Райан бросил короткий взгляд на женщину, прохрипел слова прощания воину, поблагодарил его за верную службу и быстро зашагал прочь. Правитель не стал садиться на лошадь, а повел ее рядом, до тех пор пока не отошел на достаточное расстояние. Чтобы не обернуться и ничего не увидеть, даже если захочется.
Амадинллин вскоре нагнала их, она принесла с собой шкуру с навеса и испачканный теплый плащ, а на молчаливый укор правителя ответила:
– На что они ему сдались? К вашим духам он это забрать не сумеет. А ночи будут холодать.
Потеря воина и осознание смерти не стали единственным потрясением для Райана – его люди не пришли в назначенное место в указанный срок. Их не было ни в тот день, ни на следующий, ни через день. Правитель торопился, он не выделил время, чтобы позволить отдохнуть и поправиться одному, чтобы встретить десяток выживших, а в итоге потерял всех.
Форест дал на ожидание еще один день, уже готовясь к худшему, а после еще один. Если люди не придут, значит, кто-то понял, кому они служат, и этот кто-то уже начал поиски лорда. Этот кто-то ведет за собой людей Мортона и вполне может отыскать Райана раньше, чем Клейс получит письмо.

Тоб

Сбежавший с острова ученик лекарей устал.
Несколько дней их небольшая группа, состоящая из него самого, друга-рыцаря и Даффы, которую юноше опять приказали называть Авит, бежали и скрывались от рыцарей из Серого Братства. От тех самых, кто, как надеялся Тоб совсем недавно, должны помочь троице.
Зэуран вбил в голову, что его братья по оружию враги и предатели, он опасался, что они навредят бывшему крестьянину, обидят Даффу и, еще больше, что они не помогут самому сиру добраться до короля. Тоб знал, что спутник обладает важной информацией, такой, что это должно перевернуть в столице все вверх дном. Что-то про отравление короля, имена отравителей и лордов, которые в этом повинны. Рыцарь утверждал, что знал слишком многое и за это его заточили на острове.
Только после многих дней пути по землям вне острова Зэу признался, что, если бы несколько друзей не пожелали отправиться туда же в качестве стражи для сира, он бы не добрался до своей одинокой комнатки живым. На мужчину совершали множество покушений, лекарь, подкупленный врагами, пытался его отравить, однако каждый раз неудачно. Друзья пришли на помощь очень вовремя. Полгода Зэуран спал урывками и лишь когда в его покоях находился союзник.
Спустя два сезона покушения вмиг прекратились. То ли враги сочли бывшего рыцаря более неопасным, то ли что-то в столице изменилось… Зэу мог бы рассказать обо всем, что знал, друзьям-стражникам, но не стал. К тому моменту как он понял, что выбраться у него если и получится, то далеко не сразу, он окончательно перестал доверять окружающим. Тоб по коротким пояснениям понял, что приятели, защищавшие сира, начали покидать остров спустя сезон, понемногу, по одному человеку, они отправлялись обратно, говорили, что на время, и более не возвращались.
Служащие в одном Ордене оставили Зэурана гнить в приюте, и тот, опасаясь расправы, сидел тихо и ждал, когда отыщется способный помочь ему человек. Он ждал какого-то знака, теряя веру в себя с каждым днем и заодно разочаровываясь в мире. В том самом, что бил его и бил, лишал смысла существования, превращал в ничто. Сын крестьянина понимал приятеля, он и сам видел, как остров меняет людей.
Лишь теперь у несчастного свидетеля-сира появился человек, которому тот вновь смог открыться.
Зэуран не уставал повторять, что Тоб болван, грубо говорил с ним, обливал водой по утрам, обвинял в кривых руках, в слабости, невоспитанности и глупости. С момента освобождения юношу стали заставлять упражняться с мечом и драться без оружия или с тем, что имеется поблизости. Зэуран не прекращал обзываться, но ученик лекарей понимал, что это такая манера общения, и на самом деле рыцарь привык к спутнику. Сам Тоб тоже привязался к суровому мужчине, который не уставал его гонять, шпынять, обучать и не давал передохнуть ни дня, и к душевнобольной женщине, за которой ухаживал уж больше двух лет.
Даффа, испытывающая при словах «сир», «рыцарь» и «Братство» животный страх, а уж при встрече мужчины в доспехах или с символом волчьей головы и вовсе впадавшая в безумное неистовство, уже перестала воспринимать Зэурана как угрозу и даже прониклась к нему некоторой симпатией. Она по-прежнему больше доверяла ученику лекарей, но теперь не убегала от мужчины, могла поделиться с ним едой или цветами и листьями, которые собирала по дороге, и не кричала, когда тот ее одевал или помогал Тобу умывать и расчесывать леди.
Тоб же, хоть и возмущался, иногда ругался со спутником, хотел полениться в те редкие минуты, когда это было возможно, но в глубине души понимал, что его обучают и впрямь важным вещам. Зэу рассказывал ему истории, продолжал дело лекарей и заставлял разбираться в буквах и цифрах – читать, считать, писать; он объяснял, как драться с более сильным противником, и еще очень-очень многое. Только то, что могло бы пригодиться в будущем. Юноша с каждым днем сильнее чувствовал, что воспринимает вредного ворчуна как родню. Тоб уже не мог представить, как будет выглядеть жизнь без бесконечных указок и осуждений любого действия. В том числе и правильного. Может, именно поэтому разговоры, которые иногда хотел вести рыцарь, не нравились ученику лекарей и он старался избегать их.
– Я должен поведать тебе многое, ведь если я умру… – так начинался разговор каждый раз. И каждый раз Тоб не хотел слушать мужчину.
– Не помрешь. Я лекарь, и я тебя излечу!
– Не все раны и опытным лекарям под силу залатать, а уж тебе-то куда соваться?
– Я много учился. Ты думаешь, что я глуп, но я поумнею. Набью себе голову всякими умностями и стану лучше лечить. И я научусь латать такие раны, что тебе не будет больше страшно за жизнь.
– Я и сейчас не боюсь.
– Ты только так говоришь. Я всякому научусь и смогу что угодно!
– Интересно, смогу ли я дожить до того дня, когда ты, как и хотел, купишь себе дом и заведешь семью? Ты ведь о том мечтал?
– Я уже понимаю многое. Тебе дом мой неинтересен. Ты придумываешь, как отвлечь меня от других мыслей? Я умнею, и скоро тебе придется много потеть, чтобы обмануть меня!
– Ты очень повзрослел с нашей первой встречи, – похвалил Тоба сир. – И многому научился, это правда, но теперь ты должен слушать меня и запоминать, хорошо? Это важно.
– Не хочу!
– Но почему? Ты отказываешься уже который раз, и я не понимаю. Ты неплохо запоминаешь, если требуется, и в этот раз справишься.
– Не стану, – юноша покачал головой. – Не надо мне ничего такого говорить. Никаких тайн.
– Да почему же? Тоб, не увиливай! Чего ты разволновался?
Крестьянский отпрыск вынул из-за пазухи завернутый в грязную тряпку зачерствевший хлеб – он, привыкший, что необходимо прятать и откладывать на потом лишний кусок, никак не мог избавиться от привычек. Крестьянский сын развернул остатки буханки, протянул рыцарю, но тот отказался, выставив вперед руку, и недоучка из Цитадели впился зубами в кусок.
Зэу терпеливо ждал, пока Тоб прожует, молчал, и когда юноша решил запить свой перекус – к вечному голоду ученика лекарей рыцарь уже привык и перестал ругать его за постоянное желание набить брюхо, – продолжил говорить. Наконец, когда, несмотря на длительное молчание собеседника, сир так и не сменил тему разговора, Тоб вздохнул:
– Ежели ты расскажешь о том, что знать мне надобно, опасаясь смерти своей, то ждать ее недолго станет – вот как говорил староста. Он много чего умного знал, на то и староста. Плохая это примета, нельзя. Ежель я соглашусь и выслушаю, значит, и правда к Богам подашься, а я не хочу этого.
– Опять за старое? Нет в этих приметах никакого смысла! В это только девки глупые верят да такие оболтусы, как ты. Сядь и слушай наконец, сколько мне за тобой бегать и уговаривать?
Тоб поднялся, он хотел уйти, но рыцарь поймал его, надавил на плечи и усадил на место:
– Жуй и слушай.
– Нет-нет-нет!
– А ну руки от ушей убери! Я тебя сейчас как свяжу по рукам и ногам, и буханку твою в пасть засуну, чтобы орать прекратил! Не веришь? А-а-а, веришь? То-то же. Слушай меня теперь, надоело откладывать.
Невзирая на протесты, Зэуран поведал юноше о делах минувшего. Он рассказал о лекарях, которые были виновны в отравлении короля, очень подробно описал цвет жидкости, которую, как был уверен сир, подливали в пищу правителя. Рыцарь поделился знаниями, что имя лорда Мортона Бладсворда неоднократно упоминалось недругами Гийера Старская, долго и подробно рассказывал о роде Голдрэт – его и остальные имена Тоба заставляли запоминать и требовали перечислять каждое утро, – о многочисленных бастардах рода, сравнивал их с Флеймами, которые проникали в свое время повсюду, от вояк до советников.
Ветви, бастарды, Великие Династии и короли, сиры с их прозвищами, лекари, бесконечная череда каких-то событий – это смешалось в голове крестьянина.
Когда юноша выучил основные имена, Зэуран стал вынуждать его повторять раз за разом одни и те же фразы, снова и снова излагать полученную информацию в нужной последовательности. Пытка закончилась вместе с привалом, а до этого, во время отдыха и попыток ученика повторить выученное, он получил не меньше четырех подзатыльников. Не любящий верховую езду сын крестьянина был счастлив вернуться в седло, но и здесь ему не было покоя. Рыцарь продолжал терзать юношу, пока не упомянул бастарда Голдрэта и новое лицо – сира Саттона Настойчивого, которого также подозревал в помощи злодеям.
Упоминание рыцарей помутило рассудок леди, и она, закричав что было сил, упала вперед и крепко обняла шею лошади. Крик напугал нервную кобылу, купленную специально для Даффы, – больная женщина в последние дни вела себя очень тихо, достойно и совсем не отличалась от здоровой, если ее, конечно, не слушать и не позволять ей теряться. Копытная, чьи поводья были привязаны к седлу Тоба, чтобы в случае опасности они оба могли бежать, понеслась вперед. Судя по всему, лошадь ученика лекарей повиновалась настрою подруги, напугалась крика или не ожидала рывка – она попыталась сбросить всадника и помчаться в ту же сторону. Крестьянский сын и сам ойкнул, выпустил поводья, а после заверещал что было сил, так как не сумел упасть как положено и повис, застряв ногой в стремени. Он держался руками за седло и собственную конечность, чтобы не начать биться головой о землю. При каждом толчке, при каждом ударе копыт о песок проскальзывала мысль, что это будет последнее, что он услышит.
Зэуран что-то кричал, кажется, он мчался следом, но юноша ничего не разбирал. Он не видел ничего, кроме лошади, неба и кустов.
Каким-то чудом Тобу удалось удержаться за седло и, кажется, длинную гриву и без того нервного коня, подтянуться и высвободиться. Силы покинули его в тот же момент, как нога получила свободу, и он упал на землю с грацией мешка с зерном. Сын крестьянина успел открыть глаза и увидеть, как задние копыта приземлились рядом с его лицом. В глаза брызнули пыль и песок, и Тоб, хоть было уже поздно, вспомнил о словах рыцаря и закрыл голову руками. Кажется, его отвратительное падение, за которое он позже выслушает, что думает сир, прошло весьма удачно – все части тела слушались и болели в меру.
– Тоб! Тоб, ты жив? – Крестьянский отпрыск раздвинул руки, посмотрел вперед. Перед ним так же виднелись копыта, но шерсть выше них была уже другого окраса.
– Да! – ответил он, надеясь, что опасные ноги не станут приближаться. – Зэу, Даффа!
– Будь здесь! – крикнул ему мужчина откуда-то сверху, и копыта наконец сдвинулись в сторону от Тоба.
Напуганный юноша пробурчал невнятные слова согласия, которые рыцарь, скорее всего, не услышал, ускакав вслед за леди, и пролежал еще пару минут. Страх понемногу отступал, и Тоб осмелился сначала убрать руки от головы, а после и подняться. Когда он уперся ладонями в землю, то с трудом сдержался, чтобы не заплакать, – кожа на руках была ободрана во время падения, крестьянский отпрыск чувствовал боль, но еще больше – обиду.
Прилично досталось и ноге – новые штаны оказались порваны, от нескольких камушков, которые неудачно подвернулись на пути конечности, остались царапины и ссадина, из-за неудобного положения тела у теплой рубахи, красивой, с тесьмой – такой дорогой вещи у Тоба еще никогда не было, – порвался рукав. Обиженный несправедливостью мира и морщащийся, ученик лекарей все же, пока никого не было, быстро и тихо всплакнул. В голове Тоба вертелись мысли о том, что Зэуран учил его держать удар, что бы ни происходило, и все время высмеивал юношу, когда тот был готов сдаться, просил пощады на тренировках, обижался или боялся. Но в этот раз сдержать слезы не получилось.
Утерев щеки и заплаканные глаза грязными руками, от чего на лице остались серо-коричневые полосы, юноша осмотрелся. Он еще жалел себя и одежду, а когда ему захотелось пожаловаться на кару свыше и проклятие Богов, приведшие к такому результату, никого рядом по-прежнему не было. Рыцарь слишком долго, по мнению ученика лекарей, догонял Даффу и спасал ее.
Быть может, что-то случилось? Может, им нужна помощь?
Юноша поспешил в ту сторону, куда, скорее всего, унеслись глупые лошади. Он не видел, как они скакали, но иного пути, кроме поля, у животных не было. Не в землю же они провалились?
В порванный рукав задувал ветер, коленка болела при каждом сгибании и выпрямлении, руки неприятно зудели, если Тоб сжимал их в кулаки, а глаза юноши щипало.
О просьбе сира оставаться на месте ученик лекарей вспомнил, когда прошел уже треть поля. Спутников не было видно, ни лошадей, ни людей, ничего. Волнение лишь усиливалось с каждым шагом. Теплая одежда, большая часть украденных денег, посуда, припасы, карта – все это хранилось у сира и в седельных сумках. Немного монет, на случай опасности и нападения врагов, были вшиты в одежды леди Старскай и спрятаны в сапоге у Тоба, юноше на хранение досталась меньшая часть.
Если же теперь мужчина и женщина потеряются, сын крестьянина лишится всего – и друзей, и будущей награды, и обещанной должности, и, скорее всего, жизни, ведь самостоятельно выбраться к деревням и тем более к городу он не сумеет. Кроме того, он уже сбежал с острова и увел больных, а значит, те лекари и мудрецы из Цитадели не захотят иметь с ним ничего общего. А могут еще и обвинить во всяком, и… И отправить к палачам!
А что, если этот побег был заранее спланирован рыцарем? Заставить кричать Даффу он не мог, но мог знать, чем ее расстроить. Догадаться. Всякие сиры ее постоянно волновали, это понимал и Тоб, хоть, по словам рыцарей, он умом не отличался. А когда все так удачно сложилось, решил, что нечего больше, когда женщина привыкла к нему, водить с собой обузу-Тоба, и поспешил избавиться. Даже убивать не пришлось – уж Зэуран точно знал, что выжить в страшном лесу с бесконечными полями вокруг, где нет ни одной деревеньки, у неприспособленного глупого беглеца с острова шансов нет.
Юноша не умел охотиться, почти все его оружие, кроме ножа и пращи, было привязано к седлу, а попасть в кролика или птицу камнем так ловко, чтобы добыть себе пропитание… Нет, этого Тоб точно не сумеет. Также он плохо разводил костер, особенно если было сыро и влажно. Он не умел нормально потрошить зверье, не знал, как свежевать добычу, не умел коптить мясо так, чтобы хватило на следующие дни и ничего не пропало.
Ученик лекарей знал, какие шишки и ягоды можно есть, какие коренья и орехи полезны, а какие опасны, и вполне мог бы пережить день-два на подножном корме и диких фруктах – он ведь с самого детства вместе с соседскими приятелями объедал леса вокруг деревни, так как еды вечно не хватало. Даже учил этим премудростям рыцаря, но долго ли он смог бы протянуть в гордом одиночестве, когда стемнеет, похолодает и явятся дикие звери, голодные, свирепые и жаждущие сожрать на ужин сына крестьянина?
Почти безоружный, он не сумеет противостоять опасностям, которые подстерегают за каждым камнем и деревом. В том, что зверье пожелает отведать именно его плоти, у юноши не было никаких сомнений.
Крестьянский сын шел по полю, падал, обдирал ногу еще больше, вставал и снова шел. К тому моменту, как он поднялся на небольшой холм, располагавшийся почти в середине, солнце уже начало стремительно уходить за горизонт, свет едва проникал между стволов деревьев – на западе стоял густой лес. Становилось холоднее, и юноша думал, что вскоре наступят такие холода, что он замерзнет насмерть и к утру звери найдут его окоченевшее тело. А может, оно станет куском льда – там, где жил Тоб, снегов никогда не шло, но он слышал про них и жуткие морозы.
Силы оставили юношу на этом холме в один миг. Быть может, он и смог бы идти дальше, не будь ему так страшно и обидно за свою судьбу. Тоб жалел себя; он уверовал, что это его последний день, и уселся рядом с толстоствольным деревом, которое росло с краю возвышения, прислонился к нему спиной и притянул ноги к груди, чтобы было теплее. Сидеть на сырой земле холодно, но вставать и идти куда-то казалось еще более глупым вариантом.
Тоб тихо вспоминал молитвы, которым когда-то его обучили родители, путал некоторые слова, пока тихо бурчал их, и иногда громко и прерывисто вздыхал. Он думал, что уже, наверное, покинул мир, когда поднял голову и увидел приближающееся к нему пятно света.
Ученик лекарей даже поднялся на ноги и потер глаза. Постепенно пятно начало превращаться в силуэт удивительного существа – человека до половины, а от пояса вниз оно переходило в тело крупного животного. Поднятая рука гостя светилась, и свечение это расползалось вокруг. Понемногу, по мере приближения, юноша смог понять, что это всадник, а не неизведанное волшебное создание, но свечение никуда не делось.
Сын крестьянина зачарованно смотрел, как некто, скорее всего спаситель, приближается. В землях, где он жил, мало кто верил в подобные легенды, они пришли откуда-то с севера, но странники, если останавливались в деревеньке, рассказывали детям о всаднике по имени Дневной Свет, или, как его еще называли, Приносящем Тепло. Тоб помнил, как, будучи маленьким ребенком, просил рассказать о герое еще и еще.
Его родители не одобряли веры в чужие сказки и говорили, что надо работать в поле и выгонять скотину на луга вместо того, чтобы просиживать штаны у крыльца старосты, который, старый дурак, позволял у себя останавливаться кому ни попадя. Но иногда Тоб убегал с работ и приходил послушать.
Дневной Свет когда-то давно был рыцарем, одним из первых. А может, именно с него и зародилось рыцарство. В те времена он служил Старскаю, внуку или внуку сына Первого из Рода. Постоянные войны лишили правителя возможности помогать простым людям, и потому он решил, что для этой миссии требуется особый человек. Настоящий герой, который согласится сменить свою обычную и интересную жизнь на бесконечные скитания и ответственность за весь мир.
Тогда еще человек, имени которого никто не помнил, молодой и самоуверенный, согласился. Храбрец принес клятву Старскаю, и потомок Первого из Рода пожертвовал ему часть своей силы. Доблестный рыцарь справлялся со своими поручениями ровно до тех пор, пока не повстречал сестру потомка Первого из Холдбистов, женщину, представившуюся ему изгнанницей и очаровавшую жаждущего спасать всех и каждого мужчину. Дневной Свет полюбил деву всем сердцем, и, когда она решила увлечь его за собой на север, пообещав там стать его женой и обеспечить счастливую совместную жизнь, сир отправился за возлюбленной, не испытывая ни малейшего сомнения. Народ перестал волновать его, как и клятва.
Никакой счастливой жизни не случилось – прекрасная леди, как только родился сын, которому посчастливилось обладать даром Старская, передавшимся от отца-сира, отдала героя на растерзание подданным, но после, передумав, возможно, из-за каких-то чувств, отправила того в темницу. Сын с даром врага должен был помочь в войне – в этом она призналась плененному мужу, – и это единственное, что она на самом деле желала получить от Дневного Света.
– Никакой любви, никакого счастья, никакой семьи! – жестоко смеялась дева над отцом своего отпрыска – будущего великого воина. – Рыцарь, пошедший против клятвы, смешон и бездарен. Муж, не вовремя вспоминающий о предназначении, лежа в постели, глуп и бесполезен. Ты не годен ни на что, жалок и сломлен. Ты будешь гнить здесь до тех пор, пока я не пожелаю с тобой развлечься!
Дневной Свет поверил в слова своей возлюбленной. Быть может, если бы их произнесла любая другая женщина, он бы не чувствовал такого опустошения в душе. Но это говорила мать его сына. Та, которая более года звалась любимой и возлежала с ним, та, которую он держал за руку перед алтарем – местом памяти Первых – и чье имя считал слаще меда. За годы служения Старскаю его не смогла сломить ни одна беда, ни один враг, ни одна потеря, но это сумела сделать хрупкая на вид и жестокая внутри словно лед леди севера.
Долгие сезоны Дневной Свет просидел в заточении, затем миновали и годы. Его сын подрос и окреп, всего один раз, через решетки, леди показала отцу его отпрыска. Она не стала вдруг добра и мила, не пожалела супруга, не сняла с него кандалы и не позволила прикоснуться к чаду. Холодная женщина привела к мужу дитя с единственной целью.
– Дай благословение свое сыну. Его ждут великие свершения, и предстоит ему стать тем самым переломным моментом в войне, камнем преткновения, невидимым пером, легким и незаметным для неосведомленных, но тем, что сможет склонить весы в нашу сторону. Благослови его.
Дневной Свет не желал благословлять на грехи отпрыска, и тогда леди сказала:
– Неужто желаешь ты смерти единственному своему сыну? Тому, что стал твоим наследием и продолжением? Неужто ты готов пожертвовать своим чадом ради крупиц гордости и чести? Ни один мужчина, ставший отцом, не должен думать прежде всего о себе.
Тогда Дневной Свет устыдился и дал благословение, а вместе с ним и передал почти все дарованные Старскаем силы отпрыску, чтобы защитить его от гибели и страданий. С тех пор в Ферстленде, по крайней мере в северной его части, воцарился мрак.
Пятнадцать лет шли войны, сражение за сражением, смерть за смертью, пока наконец правителя Старскаев не смогли уничтожить. Его дети были еще совсем малы, дар контролировал их, а не они его, и вскоре Холдбисты, сумевшие одолеть и подмять под себя Глейгримов и Флеймов, прибрали бы к рукам и владения Старскаев. Разумеется, жестокие правители с севера не стали бы жалеть детей и оставлять в живых будущих врагов.
Слухи о происходящем дошли до Дневного Света, и замученный, уставший обвинять себя во всех существующих грехах и обрушившихся на земли бедствиях рыцарь наконец поднялся с колен. Он не смог уберечь правителя, которому приносил клятву верности и которого предал, поддавшись искушению, но мог спасти его детей. Собрав остатки силы, он воззвал к солнцу, теперь извечно скрывающемуся за тучами, и оно подчинилось его воле. Впитав теплоту и свет, рыцарь почувствовал, что вновь крепнет.
Когда Дневной Свет выбрался из подвалов и смог разогнать тучи, он схватил факел, поднял его и взмолился луне, прося даровать ему часть ее света, чтобы он сумел помочь людям вновь поверить в добро, и его мольбы были услышаны. Рыцарь, тут же прозванный Дневным Светом, излучающий тепло, и его факел, освещающий мир вокруг, вернули в души людей надежду. Подданные Холдбистов, не желавшие сражаться, плененные лорды Глейгрим и Флейм, все они отправились следом за рыцарем, по крупицам собирая новые войска, чтобы свергнуть сына и леди-жену спасителя.
О войне и страданиях детям не рассказывали, обычно сказители предпочитали коротко объяснять, что Дневной Свет добрался до леди, встал на защиту детей правителя, был вынужден сразиться с собственным сыном и убить его. Заканчивалась история всегда тем, что первый рыцарь оставался жив и продолжал миссию, для которой его выбрал Старскай. И по сей день он разъезжает по Ферстленду и светится в темноте. С тех пор рыцари, наученные опытом своего предшественника, стали приносить обет и отказываться от жен и детей. Это делали те, кто видел, что натворил Дневной Свет, и следующие поколения, которым рассказывали легенду. Со временем это лишь закрепилось и стало традицией.
– Не могу поверить, – Тоб прикрыл рукой рот. – Неужели? Дневной Свет, я не думал… Нет, слышал и верил, но давненько. Да-да, верил, что ты спасаешь, но разве ж таких, как я?
Но прославленный бессмертный всадник почему-то заговорил голосом Зэурана и постепенно стал приобретать его же черты лица.
– Тоб! Тоб, ты в порядке?
Лошадь, которая поначалу показалась юноше огромной, вдруг разделилась на две, а массивный человек с факелом – на мужчину и женщину. Даффа и Зэуран!
Не может быть… Они все же не бросили ученика лекарей! Тоб был счастлив и в почти спустившихся сумерках побежал им навстречу.
– Я же велел тебе оставаться на месте! Болван! Ничего толком сделать как следует не можешь? – Юноша остановился перед лошадьми и отпрянул, когда злой рыцарь спрыгнул на землю. – Почему ты не послушал меня? Мы обыскались! Я думал, что ты… Болван.
– А я думал, что вы потерялись или случилось чего. Я знал, что надо идти туда, – юноша неопределенно махнул рукой себе за спину, – но там вас не оказалось, и я устал… И стало очень холодно… И я думал, что вы меня бросили и больше никогда не придете!
– Да куда уж там, бросили… Бросил бы, если б знал, что проку от тебя нет. Но Даффа бы мне голову откусила ночью, если бы мы тебя оставили. Да и привык я к тебе, имена, быть может, ты запомнишь. И драться научишься, хоть прок какой будет.
Женщина свесилась с лошади, и Тоб поспешил к ней, чтобы помочь слезть. Она, опустившись на землю, погладила его по голове и удивленно спросила:
– Тоб, ты не видел моих покоев? Здесь холодно, мой брат знает, что я мерзну, и камин надобно хорошенько растапливать. – Она взяла его за руку: – У тебя ледяные руки! Пойдем со мной, там будет тепло. Нам подадут горячего вина. Ты согреешься, Тоб, негоже защитнику королевской сестры мерзнуть на ветру! Но где же главные врата? Почему все переделали? Этот сад мне не по нраву, я скажу, чтобы вернули, как было!
Переубеждать Даффу-Авит не было никакого толку. Она часто, подустав, забывала, где находится, и дурные события последних полутора десятков лет стирались из ее памяти. Женщина впадала в детство и была уверена, что живет в замке или направляется в него. Скорее всего, таким образом Боги оберегали ее и защищали от недобрых мыслей.
Лишь когда душевнобольная леди уснула, Тоб с Зэураном смогли нормально поговорить у костра.
– Почему ты решил, что я брошу тебя? Ты, разумеется, тот еще помощничек, да и трус к тому же – я вижу, опять, как девка маловозрастная, сопли распускал, вон глаза опухшие и краснющие…
– Ничего я не девка. Это…
– Да-да, все пепел и песок виноваты. Но привык я к тебе. Ты помогаешь нам, и Авит без тебя не хочет никуда идти. К тому же ты не думай, что я слова держать не могу, я не просто так рыцарем звался – я обещал, что помогу с должностью, и я помогу. А ты не слушаешь меня, как всегда.
– Я подумал, что ты не хочешь мне состояние свое отдавать. Те четыре сотни и еще больше, как ты говорил. Ведь теперь можешь вернуться и сам же монеты забрать. У себя оставить, на житье хорошее. И героем же стать, сам один, без меня! И богачом!
– Нет, – коротко и непонятно на что именно ответил Зэуран.
– Я знаю, что убивать можно и за пару золотых. Я б не стал и не сумел бы, а другие так делают.
– Убивают за медные монеты или за пару сапог, Тоб. А бывает, что и за грубое слово.
– Это-то да. Значится, за целую кучу золота точно. Я подумал, ты передумал делиться и…
– Не переживай, из-за золота мы с тобой не поссоримся, – Зэу вздохнул и пнул лежащую под ногами то ли шишку, то ли кусок ветки – ученик лекарей рассмотреть не успел. Рыцарь вдруг заговорил быстро-быстро, чтобы его не перебивали: – Нет у меня его. Ни монеты. Ни золотых, ни серебра, ни даже медяков. Все, что было при мне, забрали, когда отправляли на остров, а все, что я нажил, давным-давно, стоило мне пропасть из Санфелла, украли. Растаскали, думаю, в первые же пару дней. Те же, кто меня заточил в Пристанище.
Тоб поднялся на ноги. Он, широко открыв глаза, смотрел на рыцаря и молчал. Юноша не мог поверить, что тот мог так поступить с другом.
– Ты обманул меня? – прошептал юноша.
– Да.
– Ты обманул меня…
– Да, Тоб, я хотел, чтобы ты помог мне выбраться, а потом ты продолжил помогать… А после мне стало стыдно признаваться, и я не хотел ссориться с тобой.
– Ты обманул меня! Ты лгал! Ты мне лгал! – закричал Тоб. Его вопли разбудили Авит, она сонно потянулась, и сын крестьянина схватил ее за руку, чтобы поднять. – Ты плохой и злой врун! Я рискнул всем, чтобы… А ты… Врун! Даффа, этот человек обманывал нас! Мы уходим от него!

Арло

Чувство вины и страх попеременно брали верх над Арло Флеймом.
Во время каждого вздоха вместе с воздухом в него проникало отчаяние, а с каждым выдохом надежда на благоприятный исход выветривалась. Мужчина с трудом перебарывал желание спрашивать разрешение на то, чтобы моргать, говорить или думать.
Винсент, почти не шевелясь, если не считать размеренного дыхания, лежал с ним рядом в одной телеге. Некогда дорогая рубаха северянина, оказавшаяся достаточно крепкой, чтобы до сих пор прикрывать большую часть тела, покрывшаяся бурыми пятнами, задралась. Старый след от встречи с безумным исследователем обнажился, но он не шел ни в какое сравнение с тем, что пришлось пережить юноше совсем недавно. А вместе с ним и Арло.
Пленникам перестали завязывать глаза где-то в середине пути, – может, посчитали, что они не поймут, где находятся, а может, что не сумеют быстро передвигаться, чтобы сбежать, и Флейм очень жалел об этом. Он мог видеть, что стало с новым приятелем. Не хотел смотреть, но и заставить себя отвернуться никак не получалось. Взгляд постоянно возвращался к изуродованному лорду, и от этого становилось лишь хуже. Раз за разом он только и делал, что боролся с собой – мучение, пытка, взращивающая отвращение к самому себе. Арло никогда не думал о себе как о герое, может, только в совсем юные годы, но теперь окончательно потерял веру. Он забыл о своей человечности, даже о ней.
– Винсент, тебе больно? – шептал похищенный из Дэйбрейка по сотне раз за сутки.
Обычно ответом ему было молчание или, если везло, кивок. Виллингпэриш ни с кем не разговаривал с той самой ночи, когда друзья попытались бежать. Арло не верил, что у них получится, но он не переубедил приятеля, а, напротив, поддался искушению и побежал вместе с ним. Разумеется, Культ Первых – стоило подумать об этом – поймал их, и Роул решил наказать беглецов. Винсент, настоящий герой, единственный, не утративший человечность, взял вину на себя, спасая тем самым лорда Флейма.
Писарь был уверен, что его изобьют, быть может, выбьют несколько зубов и, скорее всего, лишат еды и воды. Не навсегда, Роул говорил, что жертвы нужны живыми, но на срок, достаточный для истязания. Флейм надеялся, нет, точно знал, что не случится ничего более страшного, а если его самого продолжат кормить и поить, то он найдет, как поделиться с другом – поесть некоторое время половину порции не так уж страшно. Они, лорды, вместе выживут, переживут это, и, быть может, спустя некоторое время их продадут или отпустят за ненадобностью. Может быть, спустя годы приятели будут вспоминать голод с улыбкой. Арло очень хотел верить в благоприятный исход.
Роул же решил совершенно по-другому, воспоминания о том дне до сих пор были яркими и не желали стираться из памяти.
– Вы, верно, полагаете, что мы звери? – Роул, когда Арло признал виновным Винсента, отошел от писаря. Он потерял к нему всякий интерес. До поры до времени это было понятно. – Но это не так! Мы не чудовища, и даже когда нас сердят, мы способны прощать. Мой брат говорит, что умение прощать приближает нас к истинным правителям, на которых мы должны равняться. Он прав. Сегодня мы будем добры, я бы сказал, милосердны как никогда. Да, вы поступили подло и сбежали. Это следует пресекать! Бегство и дезертирство всегда жестоко каралось!
Люди Роула соглашались с ним, кто-то кивал, кто-то выкрикивал короткие одобрения, кто-то хмыкал. Пинать пленников им давно надоело, женщины, одни и те же, уже переставшие противиться, а многие и плакать, приелись, долгая дорога утомляла. Деревья, поля, редкие речушки, скудная еда, грязь, вонь от пленников – в камерах стоял смрад похуже, но немногих это волновало, – лошади… Это изнуряло людей, лишало их радости и неудачно завершившийся побег вместе с неизменным наказанием взбодрили мучителей. Предстоящее зрелище заставило культистов стянуться поближе, чтобы повеселиться, поглядеть на муки своих жертв, тех немногочисленных, кто еще способен давать отпор.
– Я рад, что вы согласны. Да, жестокое наказание должно следовать, я всегда поддерживал подобные решения, но не в этот раз. Сегодня мы будем к вам добры…
Главарь вытянул руку в сторону Арло и указал на него острием ножа:
– Ты. Ты рассказал, что твой друг повинен в вашем побеге. Ты был с ним и лучше меня знаешь, как сильна его вина. Он подставил тебя! Предал! Он вынудил тебя совершить преступление. – Писарь хотел было возразить, но нож, да и сам Роул страшили его. – Ты сказал, что не хотел бежать. Ты ведь не хотел, верно?
В ответ на вопрос лорд Флейм только дернул головой. Это должно было означать кивок.
Арло не мог понять, к чему ведут разговор, не понимал, зачем снова на него обратили внимание и чем он провинился перед Богами и духами за свою обычную, чрезвычайно скучную, не то чтобы праведную, но и не приносящую другим горя жизнь. Он вспоминал грехи с самого детства, но там не было ничего стоящего: обманул приятеля, сказав, что потерял перетертые с медом и травами орехи, а на самом деле съел их сам; притворился, что не понимает симпатии девы, которая ему была не по нраву; неоднократно обманывал отца, что обучается, а на деле лазил с друзьями в недостроенную часть замка, где пил украденное кем-то из приятелей с кухни вино; бегал на озеро за стенами, когда ему запрещали, потому что не хотел прослыть трусом среди остальных; придумывал обзывательства для наставников и командующих, когда они были грубы…
Ничто из того, что он совершал, не стоило той платы, которую он теперь вынужден отдавать. Судьба была к нему несправедлива.
– Этот мальчишка посмел впутать тебя в то, что могло стоить тебе жизни, зная, на что идет. Он повел тебя почти насильно, а значит, покусился на собственность Истинных правителей Ферстленда и Новых Земель. Чудовищный поступок, верно? – Толпа и Роул смотрели на Арло, и тот опустил взгляд. Пауза затягивалась, и главарь повысил голос: – Я спросил тебя – верно ли?!
– Да, – проблеял Флейм.
– А раз так, то я предоставляю тебе отличную возможность поквитаться. Ты должен будешь выбрать ему наказание и исполнить его! Сам. Своими руками. Сейчас. Ты меня услышал?
После этих слов страх сковал писаря, он мелко задрожал и не мог решиться поднять взгляд, не то что шевельнуться. Что ему делать? Он может помолчать минуту, может, несколько, хоть час, но что после? Какое еще наказание? Как избежать этого? Может быть, ему стоит взять вину на себя, ведь именно из-за его неуклюжести, из-за его ноги, из-за его трусости оба беглеца попались. Виллингпэриш не бросил друга, он был с ним до самого конца и защищал от Культа, сколько мог. Он принял весь удар на себя и продолжал молчать, не прятался за оправданиями, не обвинял Флейма. А ведь Винсент еще совсем мальчишка! Из таких и вырастают великие люди…
Сначала надо было выяснить, что же за наказание за побег ждало их. Арло уже били, не пинали между делом, как это нередко случалось, а намеренно избивали. Он не знал, когда это прекратится, было нестерпимо больно и страшно, лорд кричал в тот раз, благо кошмар случился лишь единожды, и умолял о пощаде. Остаться без еды он бы смог, но второй раз пережить избиение – вряд ли. С другой стороны, он может бить не так сильно, как люди Роула, если ему придется наказывать Винсента, а приятель хитер и додумается подыграть и изобразить ужасную боль. Да, такой вариант совсем не плох для обоих беглецов.
– Мне… Мне надо будет его бить? – наконец собрался с мыслями Арло. – Долго?
– О, все не так просто, Арло! Нет, ты будешь выбирать наказание из тех, которые я тебе предложу. Да отпустите вы его, наконец! – Роул махнул приспешникам, один из двоих отпустил Флейма. – И ты тоже. Он не побежит сейчас, он же не глупец, верно? Ты ведь не станешь бежать, Арло?
Мужчина все время говорил только с писарем, и ни разу не обратился к Винсенту, он и поворачиваться к северянину не спешил. Почему он выбрал в собеседники именно его, Арло не понимал. Может, потому, что Виллингпэриш не стал бы разговаривать с главарем из бандитов? Наверное, Роул понимал, кто из двух приятелей будет отвечать, и вычислил того, кто больше боится. Флейм читал наставления одного воина, прибывшего в Новые Земли, в которых говорилось о подобной манере общения, особенно во время допроса. Записи утверждали, что от труса можно получить больше пользы с меньшими усилиями.
– Не стану, – согласился Арло, и тогда второй – детина на голову выше его, еще совсем молодой, не старше Винсента, смотрящий на вожака преданным взглядом, – тоже разжал руки.
– Я предлагаю тебе два варианта – выколоть ему глаз, так и быть, один, не хочу, чтобы он превратился в еще большую обузу, или отрубить пальцы. На руке, на любой по твоему выбору.
Легкого пути не предвиделось, чего бы себе ни надумал Арло. С одной стороны, он мог бы порадоваться, что ни одно из наказаний не коснется его самого, а с другой – сделалось дурно только от одной мысли, что придется участвовать в выкалывании глаза или отрубании пальцев. Причем первое казалось отвратительнее, писарь сомневался, что сумеет когда-либо совершить такое.
Винсент, который все это время превосходно держался и только сверлил полным ненависти взглядом Роула, потерял самообладание. Он обрушил проклятия на головы Культа Первых и особенно их главаря, нашел в себе силы начать вырываться вновь и бросался глупыми угрозами, ни одну из которых не в состоянии был выполнить.
От того, что вечно разумный и кажущийся сильным друг потерял над собой контроль, стало еще страшней. Арло закрыл лицо руками, он не мог смотреть на Винсента. Думал, хотел потянуть время, надеясь, что тогда, как бы подло это ни звучало, Роул сам сделает выбор и сам исполнит приговор, но нет.
– Ты уже выбрал?
Арло продолжал молчать. Он чувствовал, даже слышал, какое напряжение висело в воздухе. Винсент не прекращал выкрикивать проклятия, и Роул решил, что лучше всего заткнуть строптивца силой. Друга писаря бросили на землю и несколько раз ударили, чтобы тот перестал мешать разговору. С каждым глухим звуком и вырывающимся из северянина хрипом писарь вздрагивал.
– Мне долго ждать твоего решения?
– Я не… Я не знаю. – Флейма, не переставая, била мелкая дрожь, колени тряслись, и теперь, поскольку его никто не держал, он боялся, что упадет. – Я не могу.
– Если ты не можешь выбрать одно наказание, значит, исполнишь два.
– Нет! Не надо, прошу вас! Прошу, не надо так с ним! Мы все поняли. Мы больше не станем бежать, прошу вас!
– Выбирай! – Роул шагнул к писарю, и Арло упал на колени, не переставая молить о пощаде, но заслужил этим только пинок. – Выбирай! Не выберешь, я все это сделаю с тобой! Выбирай сейчас! Так что? Глаз? Пальцы? Что? Что?
– Пальцы! Я выбираю пальцы! – закричал в ответ писарь.
Винсент, который еще ворочался на земле, замолчал. Главарь кивнул, Виллингпэриша подняли и поставили на колени. Конечно же, Флейм не ожидал, что все произойдет так быстро. Он видел, как принесли доски, как притащили топорик, совсем небольшой и узкий, как вокруг собралась толпа…
Винсент страшно кричал в тот день. Он кричал так, что у Арло стыла кровь и писарь несколько раз едва не лишился чувств. В некотором смысле это даже было хорошо – его наказание в виде побоев ждало мужчину сразу после исполнения приговора друга, но ничто уже не воспринималось так остро. Арло даже казалось, что он не находится в собственном теле так, как обычно, – то ли он летает где-то рядом, то ли надел на себя доспехи и, хоть их и сминают, они защищают хозяина от боли. Принимают часть на себя.
В качестве меры устрашения остальных беглецов Роул приказал писарю сделать ожерелье из пальцев Винсента и повесить на шею трусливому жителю Новых Земель. Все время, пока Арло, неумело орудуя толстой иглой, нанизывал раздробленные конечности друга на нить, его не переставало выворачивать. Еще двое суток Флейм не мог смотреть на еду, на друга, вниз, где болтались пальцы, и не смел проронить ни слова. Он не глядел вокруг и предпочитал проводить как можно больше времени с закрытыми глазами.
Виллингпэриш, который должен был ненавидеть писаря за мерзкий поступок, вел себя смирно. Он не пререкался с Роулом, только смотрел на главаря с ненавистью, не проявлял никакого участия и интереса к происходящему. Лекарь сразу же прижег, обработал и перевязал правую руку юноши – Культ Первых не желал, чтобы их жертвы скончались от заразы или чего-то еще, пока на то не будет отдельного распоряжения. Да, стоило отдать им должное – лекари с особым рвением следили за тем, чтобы люди были жизнеспособны. Назвать живыми тех существ, в которых превратили часть товарищей по несчастью, писарь бы не смог при всем желании, но они не были и мертвыми.
Прошло не меньше трети цикла, когда Винсент наконец подал голос и односложно ответил на вопрос о самочувствии. В тот раз их оставили в телеге, как обычно связанными. Пальцы сопровождали Флейма, но все время прятаться в темноте было невозможно, теперь мужчина учился не обращать на них внимания. Почти всегда получалось.
Единственное, что позволяло Арло не отправиться в чертоги Бога Мучений, – осознание того, что он сделал верный выбор. Винсент, хоть и не говорил этого прямо, был левшой. Левой рукой он поправлял волосы, левой рукой затягивал обтрепанный шнур штанов, ею же хватал еду. При культистах он старался не выдавать своей тайны, контролировал движения и хорошо работал и правой, предпочитал ею хвататься за оружие, а от Арло перестал скрываться еще в той крепости. Лучше бы они так там и остались…
После короткого «да» Винсент молчал почти сутки, Арло продолжал спрашивать его раз за разом.
– Нет, – лорд вновь отвечал коротко и лишь тогда, когда рядом не было их мучителей. Они, довольные тем, что усмирили главных зачинщиков, и убежденные, что опасность побега миновала, теперь позволяли себе оставлять связанных на несколько минут в одиночестве. Чаще всего, когда отходили к костру за новой порцией похлебки или мясом. А порой поболтать с приятелями или для того, чтобы стерпеть выволочку от недовольного всем и вся в последние дни Роула, тогда приятное одиночество для пленников растягивалось. На темнокожего спутника приятели давно перестали обращать внимание.
Писарь уже смирился, что больше он ничего не услышит, но приятель продолжил:
– Они ненавидят нас. Им нравится чувствовать власть. Они хотят нас унижать и истязать потому, что мы лорды. Мы знатные, мы недостижимы для них, мы богаты и воспитанны, мы сильны, а они – жалкое отребье. Они те, кто пригоден, только чтобы служить нам и не более, им не стать мудрецами и не приблизиться к нам. Убирать за лошадьми и оттирать полы – их удел. Они понимают это и потому пользуются любым шансом, чтобы отомстить.
– Тише, Винсент! Тише, они услышат… Как твоя рука? Я хотел попросить у тебя прощения, я не хотел… Не хотел этого. Я не хотел делать этого, выбирать и всего остального. Мне было страшно, и я… – А что именно сказать в оправдание трусости, Арло придумать не смог. – Мне жаль.
– Если бы ты не выбрал и не сделал, что они требовали, они бы придумали что-то другое. Повеселее. Они мстительные отродья, сорвавшиеся с цепи псы, которым выпала возможность поквитаться. Они прикрываются благой целью, но на деле же наслаждаются тем, что мы в их власти. У нас нет рядом стражи, нет наших рыцарей и наших стен. Оружия и того нет. Они отлавливали нас как диких зверей и сажали в клетки, они били нас, как вонзают в плоть медведя копья, чтобы развлечься. Они заставляют нас нападать друг на друга, стравливают, чтобы посмотреть, как мы, словно псы, приученные рвать плоть, станем сражаться им на потеху ради куска мяса! Чтобы посмеяться над тем, в кого мы превращаемся. Этот ритуал – глупость, прикрытие, оправдание для других… Мы – вот их цель. Мы должны страдать потому, что родились теми, кем родились. Потому что мы – это мы. Мы – их развлечение.
Винсент говорил и говорил, пока рядом не было врагов, а Арло не мог понять, к чему ведет его спутник. Быть может, другу, уставшему молчать, хотелось поговорить хоть о чем-то. Выговориться и выплеснуть обиду.
– Они не отпустят нас, Арло. Нас не станут продавать, никакого выкупа не будет. Нас не отпустят, даже если мы не будем им нужны. Даже если мы не потребуемся для этого глупого ритуала – над нами продолжат издеваться. Пока мы не помрем от ран и не иссохнем. Они постараются продлить нашу агонию.
– Я уверен, что ты ошибаешься. – Писарю давно пора было бы согласиться и принять неизбежное, но он упорно продолжал утверждать, что скоро пленники обретут долгожданную свободу. Ему мало кто верил, и хуже всего, что теперь в первую очередь приходилось убеждать самого себя.
– Ты знаешь, что я прав. Ты и сам все давно понял, но продолжаешь противиться.
– Но что ты можешь с этим сделать? Что ты предлагаешь?
– Мы попробуем бежать снова. Но в этот раз мы все продумаем и предусмотрим. И мы найдем подходящее время. Пока же мы будем вести себя смирно и притворяться, что стали их ручными псами.
Арло согласился вновь попробовать бежать, но на самом деле понимал, что они никогда этого не сделают. Винсент серьезно пострадал, им уже объяснили, что нельзя идти против похитителей и чем это чревато, а страх перед повторением наказания был сильнее страха неизвестности и кончины, которая могла и не состояться. Северный лорд нуждался в поддержке, его надо было успокоить и обнадежить, что лорд и сделал.
Роул, как и другие культисты, был бесконечно доволен собой. Флейм слышал, как вокруг говорили, что отряд изрядно задержался и передвигается медленнее хромой клячи, но уже совсем скоро прибудет на место, где братья и сестры культистов уже должны ожидать их прихода в лагерь. Мучители обсуждали лордов и леди, радовались не только всему имеющемуся для ритуала, но еще больше возможности утереть нос знати. Винсент не ошибся.
Однако долгожданный для Культа Первых момент никак не желал наставать. Роул сердился, особенно когда смотрел на луну ночью, – день, в который отряд должен был уже явиться к остальным, культисты непоправимо просрочили. Они прогадали, рассчитывая путь, и совсем не ожидали, что придется делать столько остановок, а ко всему прочему еще и несколько раз сбивались, крутились на месте и искали нужные тропы. Пленники тоже вносили свою лепту, не говоря уже о телегах, которые могли проехать далеко не везде. Разумеется, от этого культисты вынужденно огибали те места, где верхом прошли бы в два, а то и три раза быстрее. Это сердило главаря, он срывался на людях, кричал на них, угрожал, а когда те противились его воле, лез доказывать правоту кулаками. Стоило ему отвлечься и отойти куда-то, как его подопечные, в свою очередь, срывались на будущих жертвах. Опасались трогать только Винсента, который и без того выглядел слишком бледным. Похитители прекрасно понимали, что, если пленник помрет от жестокого обращения, Роул спустит с них не одну шкуру.
Арло, который заставлял себя верить, что их везут куда-то обменивать на выкуп, надеялся и ждал дня встречи. Он убеждал себя – совсем скоро телегу докатят до какого-нибудь поля и дружный строй всадников явится к Роулу. Писарь чаял увидеть родню, которую вызвали бы на место обмена, представлял себе лорда Флейма, Верда, сына Дарона, высоким, статным, светловолосым, как и Арло, серьезным и с выражением истинного благородства на лице. Как оно должно выглядеть, пленник сказать затруднялся, но верил, что такое бывает. А еще милорд Флейм должен выглядеть величественно и пугать Культ Первых одним своим строгим взглядом.
Правитель Великой Династии явился бы, всенепременно, с большим мешком золота за плечами. Нес его сам, разумеется, и вывалил содержимое перед Роулом. За Арло. И тогда бы друг взмолился за Винсента, а благородный родственник принес бы еще денег, чтобы выкупить северянина. И как только Роул, потирая руки, решил бы залезть в мешок – Арло и Виллингпэриша на тот момент бы уже увели, – люди Флейма совершили бы отмщение и быстро-быстро переубивали всех злодеев. Чтобы не отдавать золото врагам и спасти жизни оставшимся пленникам. Роула убили бы последним, а лучше отвели в Санфелл и отдали палачам.
Но вместо этого живой, здоровый, хоть и недовольный опозданием Роул вещал о лагере, который скоро должен будет увидеть Флейм. Он говорил, что культисты долго искали подходящее место, несколько десятков лет на огромном поле возводились самые разнообразные дома – часть их была деревянная, часть собрана из веток, листьев и чего только попадалось под руку, некоторые имели основание из веток и досок, а порой стволы деревьев замещали часть стен. Нередко крыша была сделана из пластов дерева с соломой.
Частоколы защищали поселение от диких зверей, это применялось и в Новых Землях, Арло лично не раз сталкивался с этим. Роул говорил, что в лагере почти не встречалось младенцев, принимали только тех детей, которые уже могли помогать матерям и отцам. Тех, которые могли принести пользу. Разве что двоих ребят младше семи главарю довелось встретить за те разы, что он бывал в поселении.
Нередко в речах мужчины звучало имя Ивтада, значительно чаще остальных. Арло предположил, что тот был главой культа, чем-то вроде местного лорда. Винсент, которого никуда, естественно, не убрали на время беседы, после утверждал, что слышал завистливые нотки в голосе мужчины, и удовлетворенно хмыкал.
Арло запомнил имя, он прекрасно понимал, что раз этот главарь стоит над Роулом и сбродом из чудовищных дружков, то именно он и должен решать, кого кому и когда следует продать. Он руководил обменами, давал «добро» на любые действия и был тем самым нужным пленникам человеком. Быть может, если он сумел собрать целый лагерь, то понимал, что такое выгода, а слово «выкуп» для него не просто звук?
Роул же делился знаниями дальше. В том числе он оговорился, что такие лорды, как Арло и Винсент, содержатся на отдельной территории, за еще одним частоколом, и вскоре он полюбуется на то, как пленники обустроятся в новом месте. В лагере внутри лагеря, по словам главаря, люди сидели в деревянных и металлических клетках, а некоторые и вовсе на привязи, как настоящие псы, нашедшие свое истинное место, а их цепи крепились к вбитым в землю кольям. Десятки людей – так говорил Роул.
Лордов и леди, по его словам, везли из самых разных мест – от севера до юга и от запада до востока, везли из Новых Земель. Кроме знати Ферстленда имелись и Говорящие-с-духами, и вожди племен, и могучие прославленные воители, и отмеченные духами, и Передающие. Последние слова огорчили писаря. Но более всего его расстроило иное – Роул заявил, что часть лордов и леди уже не первый год ждут ритуала.
Год… А может, два, или три года, или еще больше! Даже думать не хотелось, во что превратились за это время люди. Винсент тоже услышал главаря, но предпочел делать вид, что не в себе.
– Скоро вы тоже присоединитесь к своим приятелям в новом доме. Займете то место, которое принадлежит вам по праву. Меньше чем через цикл вас будет ждать ваша последняя остановка, – с улыбкой возвестил Роул.

Экрог

Великолепный план, нет, все планы, те, что казались Редглассу безупречными – ровно такими, как и должно быть все, что делает лорд Серединных земель, – рушились на глазах.
Экрог не понимал, он ломал голову, перескакивая с одного события на другое, сходил с ума, путался, пытался записывать сделанные ходы, но тут же уничтожал бесполезные и компрометирующие листы. Правитель каждый час думал, где и когда он ошибся, что именно он сделал не так, чтобы после это привело к тому, что происходило теперь. Днями и ночами, утром и вечером, во время еды и вместо сна. Мужчина не переставал размышлять, чувствуя, что доводит сам себя. Здоровье пошатнулось, и первым дал о себе знать живот. Расстройство, которым в периоды волнения – и счастливые, и не очень – страдал Редгласс, лишь еще более влияло на его самочувствие.
Раз за разом, день за днем, он только и делал, что повторял один и тот же текст, прокручивая его в голове. Он концентрировался на нем, а не на способах исправить положение, приступы паники затуманивали разум и вновь гнали лорда за отварами к лекарям.
Экрог потерял Дримленса, лишился слуги, который слишком много знал, и главного рычага давления на этого слугу – брата, убил старого приятеля… Неприятности притягивали друг друга. Лорд-правитель успел сообразить прежде, чем его горло сжала невидимая рука, что дело может закончиться не в его пользу и слишком скоро. Какая-то мелочь зацепилась за камень мощной стены, вынуждая ту рассыпаться. Редгласс уловил тот самый момент, пока еще был шанс что-то исправить, первым делом отправил отпрысков прочь и разделил их, чтобы у тех появилось больше шансов пережить ошибку отца. Хоть у кого-то.
Расставание с детьми, пусть и ради их же блага, плохо повлияло на Экрога – лорд не желал отпускать наследников от себя. Да, никто не оправдал его ожиданий, но все трое, и сыновья, и дочь, являлись его частью. Его кровью, его продолжением и смыслом жизни, именно для них Экрог старался, для их будущих детей и внуков, и лишь после – для себя. Как и положено родителям.
Отпрыски пробуждали в человеке, который не любил больше никого, бесконечную отцовскую привязанность. Порой граничащую с безумием – так говорил советник, и в свое время на это намекал Ниллс.
Хельга должна была выйти замуж лет в тринадцать-четырнадцать, сразу как расцвела, не позже, и Экрог убеждал всех, что у него не получилось вынудить дочь. Еще чаще он говорил, что достойной партии никак не отыщется, ведь для любимой и единственной дочурки, своего первого и обожаемого ребенка, он желал лучшего. Первый год мужчине верили все, еще через год – лишь приятели и часто гостящие в Миррорхолле лорды, которые неоднократно видели, что правитель души не чает в своем потомстве, а через три года потеряли веру и они.
Отец капризной леди упорно настаивал, что не теряет надежды отыскать нужного человека, однако не прилагал особых усилий, ведь каждый новый отказ оставлял дочь рядом с ним. Лорд не был уверен, что о девушке кто-нибудь сумеет позаботиться так, как он сам. Ждал, что вот-вот объявится добродушный четвертый или пятый сын какого-нибудь приятного соседа, который сочтет за честь отправиться жить в Миррорхолл или в замок неподалеку, чтобы Экрог присматривал за молодой парой и узнал, если супруг посмеет обидеть Хельгу. Скорее она сама могла бы вести себя с мужем не совсем подобающе, но это не уменьшало волнений хозяина Серединных земель.
Разумеется, как и положено отцу, Редгласс краснел, когда упоминали словосочетание «старая дева» в одном предложении с именем дочери, он сердился, когда ему докладывали о связи девушки с командующим, и продолжал подыскивать мужей. Он угрожал Хельге, но она даже не раскаивалась, когда доводила родственника до состояния, в котором он, неизменно уравновешенный, наплевав на данные некогда самому себе обещания, закипал и повышал голос.
Подбирать партию Харгу было ничуть не легче. Старший сын, наследник, тот, кто должен был занять место Экрога через пять, может быть, десять лет, тот, кто должен продолжать род, не мог стать не то что лордом, но даже воином и здравомыслящим мужчиной. Уже взрослый, он боялся вида крови и не желал причинять никому боли. Экрог был готов принять мягкотелость и миролюбивый нрав, похвалить наследника за покладистость и доброту, если бы поведение не переходило грани дозволенного. В какой-то день Харг отказался брать в руки заточенный меч, называя тот оружием пыток, – так сильно было безумие наследника.
Будущий правитель предпочел вместо этого научиться шить наряды собственными руками, в совершенстве освоил танцы и мог сразить своим умением вести светские беседы и читать наизусть поэмы и женщин, и мужчин любой Династии. На праздниках и балах ему не было равных, и Редгласс слышал лишь хвальбы – Харг, нередко и охотно, затмевал и Вайткроу. Если бы жизнь состояла лишь из балов…
Харг преуспел также и в других вещах. Внешность его отличалась от отцовской, он умудрился взять лучшее от матери, которая, признаться, была не самой красивой из женщин, и лучшее от отца. От всех предков, что имелись в роду. Свойственные Редглассам черты лица, из-за которых оно казалось чрезмерно широким, смягчились в наследнике, тонкий нос с выступающими крыльями смотрелся куда гармоничнее, но позволял узнать в юноше родню Экрога, а блекло-голубые глаза, не так глубоко посаженные, как у нынешнего правителя, были такими же, как у деда Харга. Они стали вечным напоминанием Экрогу о его отце, но никогда не смотрели с присущей тому жесткостью и решительностью.
Наследник умел очаровывать, был добр и заботлив. Он единственный из детей, кто не боялся проявлять чувства и не стеснялся переживать за состояние родителя, неизменно проявлял участие, интересуясь самочувствием новой леди Редгласс, но этого недоставало, чтобы быть достойным правителем. Тем более чтобы вести свой народ к процветанию. Харгу не хватало жесткости и хитрости.
Зато эти качества с избытком умещались в младшем отпрыске, Хэге. Изворотливый, быстро думающий, уверенный в себе ребенок слушал отца и глядел ему в рот. Долгое время Экрог возлагал на него большие надежды, пока не понял, что его любимчик вырос настоящим чудовищем. Хэг, в отличие от брата, с малолетства любил причинять боль, он относился к этому как к развлечению, получал удовольствие от криков, визгов и скулежа и оправдывал любой свой поступок тем, что он сын великого правителя. Младший со временем не просто стал играть, а увидел смысл существования в том, чтобы заставлять страдать окружающих. То, что в пять лет еще могло сойти за увлеченность игрой и любопытство, в более сознательном возрасте сделалось еще хуже. Хэг бил прислугу, в последний год пребывания в Миррорхолле он забил насмерть полотера, и Редгласс был вынужден искать способы оправдаться перед придворными – в тот раз ему помогал Ниллс.
Представая перед отцом, Хэг превращался в идеального ребенка, он льстил и был обаятелен, невероятно мил и скромен, искренне раскаивался и мог плакать, убеждая правителя в невиновности, но стоило Экрогу отвернуться, как вновь брался за свое. Лорд-правитель умел избавляться от неугодных людей и легко отправлял на смерть целыми семьями, но так и не сумел расстаться с отпрыском и отправить его на остров Фейт на лечение. Верные подданные твердили, что ребенку там самое место. Редгласс злился, но не спорил, как и ничего не делал. Экрог понимал, что, когда он умрет, Хэг будет способен уничтожить брата, а после разрушить славу рода своим поведением. Проблема требовала решения, но Редгласс откладывал его, ждал, что вскоре ребенок успокоится, надеялся на лучшее.
Теперь же Хэг мог либо перевоспитаться в Новых Землях, либо окончательно озлобиться и совершить роковые ошибки, которые будут стоить ему жизни. К сожалению, скрывать более жестокость сына, проклятого Богом Мучений, Редгласс не мог и вынужденно выпустил того в свет с тяжелым сердцем. Единственное, что он сумел сделать для отпрысков напоследок, – дать им немного времени.
Правитель Миррорхолла, находясь рядом с рыцарями и советниками, объявил детям во всеуслышание, в какие замки в Новых Землях они отправятся – к Форестам, Бладсвордам и Вайткроу. На деле же корабли повезли отпрысков Экрога лишь к родственникам Эризы, и отнюдь не в названное укрепление.
Редгласс надеялся, что эта предосторожность поможет детям, подарит шанс и немного времени. Того самого, которое будет вынужден потратить любой, кто захочет их преследовать, будь то регент или кто-то еще. Лорд-правитель практически чувствовал, что его предают, но знать наверняка кто – не мог.
Расставание с каждым из отпрысков тяжело далось Редглассу. Он чувствовал упадок сил, и страх захватывал его лишь сильнее. Последняя надежда была на мальчишку Нуака – тот мог привести к Рорри. Следом за вымогателем отправилось столько народу, сколько удалось быстро собрать. Так, чтобы слишком уж явно не привлекать внимания. Оруженосцу в таком возрасте еще не хватало опыта, чтобы грамотно уйти от преследователей, и Экрог был уверен в своих людях. Да, быть может, у похитителей окажется только Дримленс, а Ниллс уже далеко и увлеченно вещает о деяниях кому-то из лордов, но без доказательств слова ничего не будут значить. Спрятать Рорри – не самая большая проблема, в том числе и так, чтобы его никто не нашел, главное, добраться до лорденка.
Нуака кто-то хорошо обучил. Люди долго следовали за ним, дважды они отправляли из небольших городов воребов с посланиями, в которых рассказывали об успехах. Но после в Миррорхолл люди вернулись ни с чем. Юноша долго водил их за собой, он заезжал во множество трактиров и оставался в деревнях, купил себе отличного коня и ел от пуза, тратя на это золото, которое отдал ему правитель. Люди лорда не могли подходить к Нуаку близко, чтобы не раскрыть себя, и потому не знали, как и где оруженосец скинул лишние монеты. В один день с ним была ноша, а в другой – лишь плотный кошель и ничего более.
Монет было жаль, но судьба Рорри волновала правителя куда больше, и он нетерпеливо перебивал разведчиков, напоминая о главной цели. По словам подданных, Нуак и правда мог бы привести людей куда положено – в старую небольшую крепость, забытую всеми Богами и людьми. Оруженосец прибыл туда, пробыл всего полчаса и после этого во всю прыть поскакал прочь. Отряды разделились, часть дождалась ночи и залезла в крепость. Вместо дозорных и защитников людей Редгласса встретили лишь несвежие тела.
Те же, кто направился за Нуаком, узнали, что он повернул по направлению к землям Дримленсов. В одном из трактиров нескольким людям удалось угостить мальчишку выпивкой и узнать о его планах – он намеревался отправиться в порт, как давно собирался, потому что был настолько наслышан о женщинах в борделях, куда захаживают моряки, что загорелся идеей явиться туда лично. А еще у западных лордов имелись красивые и быстрые корабли, там жили птицы, которых не встречалось нигде более, а в той части, которая располагалась южнее, не имелось никаких проблем с пропитанием. Нуак планировал будущее, а часть выкупа позволяла ему не переживать о еде некоторое время.
Дальше следовать за юнцом, который вмиг получил деньги и решил либо обмануть рыцаря, либо лишился его в той самой крепости, тем более забираться глубже в западные земли – чужие владения, где бунтовали и воевали, – отряды сочли опасным и отправились обратно.
Скорее всего, Рорри прятали в той крепости, но дальнейшая его судьба была неизвестна разведчикам, и у лорда Редгласса также не было ни единого предположения. Напряжение продолжало мешать ему думать. Единственный человек, кто поддерживал его и днем, и ночью, – леди Эриза. Обычно супруги ночевали в разных спальнях, мужчина не наведывался в опочивальню к леди, а когда желал провести время вместе, приглашал жену. Та ни разу со дня свадьбы не отказала ему в близости. С тех пор как Экрогу сделалось дурно из-за переживаний, дочь Брейва не покидала мужа, оставив свои комнаты на служанок.
– Милорд Экрог, вы не похожи сами на себя. Я выходила замуж за другого человека, – строго произнесла женщина, когда тот вернулся в покои, чтобы перевести дух и подумать. Эризе шла серьезность и присущая Бладсвордам статность с примесью непоколебимости. В сочетании со все еще молодым лицом – и подавно.
Лорд Редгласс был сражен умением невесты владеть собой, как только ее увидел. Леди пробуждала в нем чувства, и порой даже после изматывающего дня лорд находил в жене успокоение. Но не теперь. Круглый живот отчетливо виднелся под многослойными юбками традиционных коричнево-голубых цветов Династии. Лекари советовали воздержаться от излишнего проявления любви и повторяли это Экрогу раз за разом. Разумеется, ученые мужи полагали, что дочь Брейва удовлетворяет потребности мужа в близости, но они и подумать не могли как.
Последние циклы лорд предпочитал беседовать и размышлять вслух. Жена поддерживала его всякий раз.
– Я разочаровал вас, миледи?
– Безусловно. Экрог, что происходит? – Эриза перешла на привычное общение намного раньше, чем они легли в постель. До этого леди предпочитала обращаться к мужу как к лорду и быть предельно вежливой. – Почему ты без конца нервничаешь? Ты так и не нашел того мальчика?
Мужчина присел рядом с будущей матерью. Леди взяла его руку и положила на свой живот. У Бладсвордов часто бывали проблемы с родами. Не так часто, как у Старскаев, а уж выживали младенцы значительно лучше, чем у Глейгримов, однако в последние полторы сотни лет восточные правители сильно сдали. Женщины и мужчины вырастали здоровыми и крепкими, но если лорды оставляли после себя жизнеспособных наследников и не менее крепких бастардов, то все женщины, вне зависимости от избранного супруга, страдали. Особенно с первенцем. Боги смилостивились над второй женой Редгласса, и пока все протекало более чем хорошо.
Гроссмейстер, наслушавшись повивальных женщин, лекарей и травников, надеясь, что это поможет сохранить жизнь отпрыску, запретил женщине длительные прогулки, приставил помощниц и просил леди как можно меньше двигаться. Возможно, именно от бесконечного надзора на самом деле и сбежала Эриза, зная, что в покои правителя посторонним вход закрыт.
Жена Экрога противилась указаниям и продолжала гнуть свою линию. Она гуляла, предпочитала делать самостоятельно все дела, какие только было возможно, и прекрасно себя чувствовала. Лишь упражняться с оружием она перестала, но поездки верхом не оставляла и по сей день. А Редгласс гордился женой и улыбался, когда слышал завистливые вздохи и осуждения: решил жениться под старость лет, еще и ребенка сумел девице сделать. Дочь не выдал замуж, у старшего своих наследников нет, а сам-то, сам!..
– Не нашел. И не уверен, что сумею отыскать его, вернулись отряды – в крепости, где, вероятно, подельники Нуака ждали золото, все мертвы. Мальчика, никого похожего на Рорри, среди тел нет, а значит, он либо сам сбежал во время сражения, что маловероятно, либо его забрали. А кто? Я сломал всю голову, выясняя, куда мог направиться Рорри. Он может быть где угодно – у Флеймов, у Глейгримов, у Ниллса, у собственных вассалов, которые могли как-то встретиться похитителям и признать в нашем беглеце своего правителя. А может быть, Рорри встретился рыцарям Волчьего Ордена и теперь уже предстал перед регентом. Я понимаю, что это значит для меня.
– Еще не все кончено. Ребенку не поверят.
– Обычному ребенку никто бы не поверил, верно. Но он – лорд, будущий правитель, да и ему уже не пять или семь, а тринадцать. Уже больше… Мальчик достаточно взрослый, чтобы рассказать о своих приключениях. Еще немного, и он станет мужчиной, сможет сесть на трон и занять место отца.
– Он полюбил тебя как доброго дядюшку, он и сам об этом говорил, – напомнила леди Редгласс. Правитель махнул рукой. – Он не пойдет против тебя.
– Да, привык он. Но Рорри хоть и подрос телом, но не догнал рост умом. Он достаточно несмышлен, чтобы рассказывать всю правду и то, что в самом деле необходимо умалчивать. Быть может, не со зла и не ставя себе цели предать меня, лишь из глупости, которая так и не выветрилась из его головы.
– Мы что-нибудь придумаем. У нас еще есть время. Мы можем изменить грядущее, пока ты здесь, пока королевские псы не пришли в наш дом… И даже если они застигнут тебя, даже в тюрьме, пока ты жив, все еще может измениться.
– Я благодарен Богам, что после всего, что я натворил, мне подарили тебя. – В последние циклы Экрог стал чрезмерно набожным и зачастил к священнослужителям. Он нашел еще один способ искать выход – молитвы и щедрые пожертвования Храмам.
– Вероятно, чтобы хоть кто-то в Миррорхолле был способен думать. – Эриза не боялась выражать мысли, пусть о некоторых словах и могла пожалеть. Истинный потомок Бладсвордов, вобравший в себя лучшее. После того как она узнала о горе отца, о предательстве тети и постыдном побеге Брейва, Экрог взволновался за ее душевное состояние, но леди сделалась лишь крепче. Мортон творил нечто невообразимое и вел ее народ к краху. Вместо того чтобы заламывать руки в молитвах или рыдать от бессилия, леди Редгласс предпочла действовать иначе.
Эриза предложила супругу дождаться, пока Его Высочество окончательно утомится выходками лорда Мортона и соизволит его умертвить. Она, как дочь правителя, любимая и почитаемая народом, отправит прошение регенту и, быть может, сумеет добиться возможности для супруга управлять и землями соседей, и, разумеется, портами до тех пор, пока не найдется наследник. Их отпрыск по крови не только Редгласс, но и Бладсворд. Если родится мальчик, а место Экрога наследует Харг, то добиться для внука Брейва трона востока вполне возможно – вассалы поддержат Эризу и ее сына.
Леди слишком долго думала об этом и вынашивала план, быть может, предложи она раньше, пока Рорри был здесь… Тогда хозяину Миррорхолла был бы без надобности запад, а от ребенка можно было избавиться. Грех это, Редгласс не мог убивать детей, но тогда вариантов, что делать с пленником, было бы в достатке. Жаль, теперь уже слишком поздно.
Мортон продолжал свои делишки, Рогор был мертв, война грозила перерасти в более масштабную, разбойники чаще забредали на территорию Редглассов. Воины уже не могли сдержать людей, голодных и напуганных горящими замками и полчищами мертвых. Рорри выкрали, Ниллс сбежал, а у Экрога не хватало сил понять, как выкрутиться из этой ситуации. Он продумывал один вариант за другим, но каждый из них казался ведущим к краху. Уверенность оставила правителя.
– Ты слишком права, чтобы я посмел возражать. – Лорд продолжал гладить живот. Он должен был отправить супругу прочь от бед уже очень давно, но Эриза категорически отказывалась покидать правителя в тяжелое время. Он решил предпринять еще одну попытку: – Ты должна уехать из Миррорхолла и, если вся история с мальчишкой вскроется, не признавайся в том, что ты догадывалась. Женщину не посмеют ни в чем обвинить.
– В этом ты прав – женщину не посмеют обвинить. Мой род позволяет нам постигать некоторые умения и получать знания, считающиеся мужскими, но лишь потому, что того требуют традиции. Дань прошлому. Женщины должны были уметь себя защищать, – в кои-то веки согласилась леди с мужем, и Экрог почувствовал облегчение. – И потому я останусь.
– Эриза, ты не понимаешь…
– Нет. Ты всегда был умен, Экрог. Ты все грамотно распланировал и мог бы добиться успеха, если бы тебе достало немного удачи. Будь она на твоей стороне, сейчас мы бы говорили совсем о другом, мы планировали бы, какие территории даст нам Его Высочество, и радовались жизни. Пусть сложилось иначе. Ты поставил слишком многое и теперь жалеешь об этом. Я уверена, что это временно и ты вновь пробудишь свой ум. Мне хватило всего нескольких сезонов, чтобы понять, какой ты человек, и полюбить тебя. Ты – сильный мужчина, готовый рисковать и идти вперед. Лишь потому, что тебе не повезло, я не намерена прощаться с тобой и не откажусь от тебя. Послушай меня и сделай то, что я скажу, хорошо?
Лорд Редгласс привык к новой супруге, она была куда красивее его первой жены, сестры Дарона Флейма, и при этом умнее и терпеливее. Быть может, их отношения стали лучше и потому, что на измены не хватало времени и желания. Будущая мать его четвертого отпрыска успела привязаться к Экрогу и признавалась в любви. Он не испытывал к женщине схожих чувств, но осознавал, что, так или иначе, они родные люди.
Экрог кивнул.
– Сейчас ты соберешь лишь самое необходимое. Ты возьмешь золото, оружие, одежду и лучших лошадей, отберешь самых доверенных и преданных людей и уедешь из Миррорхолла. Как можно скорее и под покровом ночи. Погоди, не возражай! Ты покинешь свои земли и отправишься к моим друзьям, на земли моего рода. Я напишу им письмо, они не откажут в помощи. Спрячут до поры, а после, если потребуется… У них есть порты и есть несколько быстрых кораблей. Они доставят тебя до северо-восточной части Новых Земель, эти земли изучают Форесты, но и мой род успел выстроить там лагерь. За хорошее вознаграждение и потому, что я дочь Брейва, вассалы отца укроют тебя. Подальше от детей, чтобы они ничем не выдали твоего местоположения. Я доверяю им, но в данном случае лучше опасаться всего. Ты сумеешь переждать беду, а я напишу тебе сразу же, как все образуется.
– Нет. Я не могу оставить тебя и подвергать опасности детей, они сейчас в Новых Землях.
– Хельга, Харг и Хэг не пропадут, они в других лагерях, у нас их шесть, если ты позабыл. Наш род чаще всего не может сидеть на месте и жаждет завоеваний. Ты не встретишься с детьми, пока это опасно. Но тебя не станут искать там, куда я тебя отправляю, – этот клочок земли делят несколько Династий, и пока никто не отобрал его у Бладсвордов. Учти, что кругом дикари и, поговаривают, чудовища, в это я не верю, но прошу, будь осторожен. Регенту некогда обращать свой взор на дележку небольших земель в нескольких днях пути от моря и вдалеке от приисков. Он не станет искать тебя там. Кроме нашего, совсем рядом отстроились еще два лагеря – Глейгримов и Форестов. Несмотря на споры, если не выходить за частоколы, там безопасно. Уж явно безопаснее, чем здесь. Если мальчик у регента, то Форест не заставит себя долго ждать. За меня не переживай – я женщина, да к тому же в положении, и ни один мужчина не посмеет поднять на меня руку. Тем более регент.
– Оставлять жену, что вскоре должна родить? Право, я мужчина, Эриза, и твой муж. Я не могу так поступить, это… Я перестану уважать себя!
– А я не желаю становиться вдовой и рассказывать нашему сыну или дочери, что отец позволил себя казнить потому, что был чрезмерно горд. Гордость губила мой род на протяжении веков, продолжить тебе эту традицию я не позволю. Если уж ты рискнул ввязаться в серьезную игру, то должен использовать все способы, чтобы выйти победителем или хотя бы выжить.
Экрог согласился с планом. Он не хотел представать перед Его Высочеством и мальчишкой-принцем. Он был готов сдаться, но после трогательной заботы жены, после ее предложения, появился шанс на спасение.
Правитель отобрал тех, кто был верен ему на протяжении многих лет, а то и десятилетий. Все восемнадцать человек, готовые сложить головы за Экрога, четверо из которых звались его приятелями, не задавали вопросов, куда и зачем им собираться. Они делали, что положено, и так быстро, как требовалось. Ватч, бастард брата лорда, мог быть удостоен доверия лишь здесь, в Миррорхолле. Там, где Экрог звался лордом, сильнейшим и могущественнейшим человеком, и пока мог даровать незаконнорожденному родственнику титул, замок, людей, деньги и все, чего тот так страстно желал с самого детства. Новый Магистр не успел узнать слишком многого, но в этот раз Редгласс предпочитал быть осторожнее. Трое воинов, заслужившие не меньше доверия, чем сопровождение, как только Экрог покинет Миррорхолл, должны отсчитать несколько часов, а после убить Ватча. Оставлять в живых человека, который твердо знал, что случилось с Рогором, без присмотра, под одной крышей с Эризой, когда в любое время его могут допросить сиры Старскаев, слишком небезопасно.
В список необходимого входило только то, что можно унести на себе и в седельных сумках. Карета – слишком неудобный, заметный и медленный вид транспорта, а тащить с собой обозы Редгласс и подавно не может. Сборы заняли всего двое суток, и лишь потому, что приходилось проворачивать их тихо, незаметно, аккуратно, не привлекая внимания и не посвящая никого лишнего в планы. В этот раз вещи складывали воины и сам лорд, обходясь без помощи слуг.
На третьи сутки, как только стемнеет, придворные отправятся по своим покоям и их примеру последуют простолюдины, Редгласс с отрядом планировал покинуть родной дом. Накануне отправления, вечером, когда сопровождающие уже седлали лошадей и тихо загружали необходимое, в замок явились незваные гости. Те, кого невозможно не впустить.
– Милорд Редгласс, – слуга застиг Экрога в покоях жены, где происходило трогательное прощание. – Вас хочет видеть сир Тордж Проницательный, рыцарь-командующий королевского Серого Ордена. Он, вместе с другими рыцарями из Серого Братства, ожидает вас в Большом зале.

Вихт

Во время плавания времени ни на какие волнения попросту не хватало. Как бы Вихт ни желал предаться панике и раз за разом прокручивать в голове предстоящий разговор, он не мог найти на это сил. Мужчина не очень хорошо переносил морскую качку, хотя раньше считал, что достаточно вынослив. Очередное плавание переубедило его; не в лучшую сторону сказалось и то, что южный лорд не слишком доверял торговцам и надежности их кораблей. Все то время, пока судно огибало северные земли и часть владений Дримленсов, запомнилось Вихту как один сплошной кошмар, не прерывающийся ни на минуту.
Дважды он был готов распрощаться с жизнью, когда ветер разыгрывался не на шутку. В те дни лорд Вайткроу представлял себе, как падает в ледяную воду, как его ноги и руки перестают слушаться и как он замерзает, покрываясь инеем, а после тонет, подобно тяжелому камню опускаясь все глубже и глубже. Вихт представлял, что хищные рыбы и невероятные существа, вроде Амфи, находят его и начинают играть с утопцем, понемногу продвигаясь в сторону юга. И вот, наигравшись, они бросают тело южанина, и его прибивает к берегу, где в куске погрызенной плоти узнают лорда. Его доставляют в Фридомхелл, и милая Фейг склоняется над возлюбленным мужем, а у нее на руках кричит новорожденный сын. Леди рыдает, рыдают и кузены, и кузина Вихта, захлебывается слезами Леона, а после падает без чувств. Подданные и вассалы являются проститься с ним, а после к телу подходит Рирз. Друг рассказывает, как ему жаль, и звучат грустные слова о том, что Вихт даже не успел подержать на руках своего наследника…
Фантазия у лорда Вайткроу была неплохой, он ярко представлял каждую из сцен и считал, что его душевные переживания никак не отражаются на изможденной плаванием внешности. Но лорд ошибался. Лицо, на котором застыло, скорее всего, выражение неописуемого страха, пробудило в некоторых моряках жалость, и те напоили южанина какими-то травами. Ему немного полегчало, но вид мертвеца никак не желал покидать его головы.
Когда шторм настиг корабль второй раз, картина прощания с телом погибшего Вайткроу была еще более красочной, и Фейг держала на руках уже двух детей, почему-то разного возраста, а Рирз говорил в совершенно несвойственной ему манере, переплюнув красноречием самого Вайткроу. Сын Рогора Холдбиста падал на колени, взывал к Богам, прося их воскресить друга, и торжественно клялся не бросать леди Вайткроу и отпрысков погибшего. Где-то в стороне ревел Райан Форест, а мертвенно-бледная Леона едва стояла на ногах…
Неизвестно, что пришло бы в голову уставшего и перепуганного правителя в последующие разы, но корабль минул опасный участок пути, ветра успокоились и, хоть и продолжали пронизывать до костей, уже не пытались пустить судно на дно.
Спустя половину цикла после предсмертного видения Вайткроу утихомирился и перестал готовиться к битве за жизнь, а погода заметно улучшилась, и чем дальше корабль отплывал от северной части земель Дримленсов, тем лучше она становилась. Еще один шторм застал путников позже, близ столицы западных правителей, но вместо того, чтобы вновь бороться со стихией, капитан повелел зайти в порт и заодно пополнить припасы. Вихт был счастлив, так как сошел с корабля и сумел отдохнуть в хорошей таверне, пока команда пережидала ненастье. Золотые монеты в кошеле позволили лорду выкупить все покои, чтобы более никто не посмел потревожить его.
Большую часть времени мужчина спал или просто лежал, наслаждаясь отсутствием качки. Лишь ко второму дню он заменил легкие завтрак и обед на плотный прием пищи, так же неплохо отужинал и вместил в себя завтрак из нескольких видов рыбы, фаршированной грибами, орехами и травами, залитой перетертыми и смешанными с медом красными кисло-сладкими ягодами. Они росли на западе как сорняк, а на юге высыхали в считаные циклы, сколько бы раз их ни пытались развести.
Местные называли их кислоцветами, потому как во время цветения лепестки становились очень кислыми и вяжущими, но, если их опустить в кипяток и добавить немного меда, получался превосходный и ароматный напиток. Подданные говорили, что остывшими пропаренными и размягченными листьями подкармливают овец, чтобы шерсть была лучше. Возможно, именно из-за отсутствия растения овцы никак не желали множиться и как положено обрастать на землях Вайткроу.
Цветы кислоцвета ценились не меньше, чем ягоды и листья, и их часто варили с медом, небольшим количеством вина и пучками душистых трав, а затем добавляли стебли пряного болотного корня, после чего варево разливали в специальные деревянные формы и сушили на солнце. Смесь быстро загустевала и за несколько дней превращалась в твердое лакомство, особенно любимое детьми. Оно могло храниться в прохладных местах очень долго, а если было нужно, его вновь бросали в котел, добавляли немного воды или вина, чтобы ничего не подгорело, и снова получали густой напиток. Жаль, на юге не было ни самих пышных кустов, ни большинства того, что из них делали.
Вайткроу не отличался отменным аппетитом, напротив, в детстве его долго считали болезненным и чрезмерно худым; с тех самых пор, как лорда начали откармливать няньки, он испытывал некоторую тревожность на пирах. Вихт опасался вернуться в прошлое и снова страдать от болей в животе, когда многочисленные дамы, не слушающие лекаря и уверенные в том, что следует делать, во главе с матушкой насильно впихивали еду в рот наследнику. Однако никакие пытки не сумели отбить у него любовь к прекрасному и вкусным лакомствам, и никакие преграды не переубедили Вайткроу интересоваться необычными вещами. Он с ранних лет прослыл любителем пробовать самые непривычные или считающиеся традиционными только в одной части Ферстленда напитки и блюда и с удовольствием, как и его отец, зазывал во Фридомхелл поваров – знатоков кухонь. Более всего он ценил тех, которые успели поработать на кого-то из лордов Великих Династий или хотя бы Ветвей, чьи владения стояли далеко от замка южанина.
С утра же, наевшись блюд со знаменитым кислоцветом, Вихт совершенно не ожидал приглашения капитана продолжить путь. Пока погода позволяла, следовало поскорее вернуться в море, чтобы компенсировать простой. Заставлять ждать регента и короля – не лучшая затея, тем более в столь непростой жизненный период.
Уже спустя несколько часов Вайткроу пожалел о пристрастии к интересным блюдам. Кушанье и последующее плавание произвели на него столь сильное впечатление, что до самой Счастливой бухты правитель, кроме лица лекаря и постоянного приема отваров, почти ничего не помнил. Он не обращал внимания на работу спутников, на состояние подданных, на время дня и ночи, на людей, которые ходили мимо него. Ему казалось, что он умирает. Но если во время штормов это было временным явлением, то в этот раз чувство обреченности не отпускало его вместе с тошнотой и ознобом, и южанин твердо знал, что ему не спастись. Чудодейственные знахарские травки не помогали, они не излечивали, а лишь на время приносили облегчение.
– Что же, лорд, доставили вас. Дык не простой, а в целости, как грится, и сохранности, не пообтрепанного, значит, и ни разу не искупавшегося. Молодцы мы!
Эти слова оказались куда более лечебными, чем все отвары, которые заливали в южанина на корабле. Очень быстро для своего состояния Вайткроу убрался с отвратительного транспортного средства и, позабыв обо всех правилах приличия, лег на деревянный настил причала. Мужчина с трудом сдерживался, чтобы не заплакать от радости и не начать целовать грязные доски. Не только возможные занозы останавливали его, но и то, что подобную измену Фейг вряд ли простит.
– Эй, лорд благородный, нам бы накинуть сверху, мы ж не зря аккуратны были, лекаря на борт взяли. Да и стоять нам сколько еще здесь…
– Лайтор ничего не говорил про доплату. – Вихт продолжал лежать. Его тело, по-прежнему находящееся под впечатлением от плавания, плохо слушалось. Лишь когда подданные стали поднимать его, уговаривать позаботиться о себе и интересоваться его здоровьем, лорд принял вертикальное положение. В животе переливалась смесь лекарственного отвара с вином.
– Дык Лайтор-то и не знает, как мы доставляли-то вас. А мы – молодцы.
– Когда все закончится, я подумаю о том, чтобы отблагодарить вас сверх уплаченного.
– Дык нам бы сейчас. На кой потом-то? Мы потом уберемся. Опять в дела всякие по уши нырнем… Мы в Счастливой бухте уж не первый раз, все здесь знаем. И привычные места имеются. Мы бы по гостям походили б, поговорили б, женщинам подарки б подарили… Да и детишек надо бы навестить.
– Детишек? – Вихт не знал, как скоро увидит своего первенца. Он осознавал, что начинает реагировать крайне неправильно на упоминание детей и позволять вить из себя веревки нельзя. Осознавал, но противиться не мог. В перерывах, когда ему становилось лучше, он рассказывал морякам о том, насколько он счастлив, и о скором отцовстве. Быть может, нечестные люди решили воспользоваться его чувствами?
– Конечно, милорд, детишек. У нас их много, дык у каждого из нас! Голодают они, матери о них совсем не заботятся, а с нами им рано ж еще: куда мне на корабле деть ребятенка малого? Чегой он делать-то будет? А ежели сунется не туда или через борт кувыркнется – и поминай как звали? Вот пока подрастет, с мамкой-то и пусть сидит. Потом держаться за юбку быстро отучу! А я приду, накормлю, отмою, монет отсыплю мамке-то, да в трактирах, чтобы подкармливали его. А как же бросить кровинку свою?
Вихт смотрел на моряков и видел грустные глаза. Мужчины не производили впечатления хороших отцов и семьянинов, во время всего пути обсуждали женщин, оружие, способы заработка, хвастались шрамами и увечьями и кидали кости, а теперь показались совсем другими людьми. Вероятно, пустые разговоры были их способом забыться.
– Я решу это с Лайтором, когда он прибудет, – пообещал Вихт. Может, и впрямь стоит помогать морякам получше? В конце концов, их же отпрыски после и явятся занять место родителей, а значит, и продолжать дело.
– Ох, да когда же то будет? Деткам-то и сейчас кушать охота… Благородный лорд, а если вас и впрямь убьют? Нет, мы только счастливы будем, ежели вы вернетесь к нам живым, и молиться будем за ваше благополучие всем Богам. Я всенепременно буду…
– И я! – поддержали товарищи своего главаря.
– И я, благороднейший лорд, и я!
– Ох, да я с корабля сразу же к алтарям отправлюсь, попрошу у Богов удачи для вас! – Один из друзей Лайтора был столь эмоциональным, что даже стащил с головы тряпичную шапку и бросил ее перед собой. – Раньше, чем к детяткам наведаюсь!
– Вы нам полюбились за путь, благороднейший и добрейший из лордов, ох и переживали мы за вас… – Капитан покачал головой: – Но ведь ежели вы помрете, никто обещания-то не исполнит. А Лайтор – лис хитрый, чтоб у меня рука отсохла, если не так это! – не даст сверху нам ни медяка!
А ведь и правда, у морских путешественников не было ни единой причины верить Вихту и ждать его. Они беспокоились о семьях и верно подметили, что Вайткроу может и не пережить встречи с регентом. Их трогательная забота, которую они вовсе и не обязаны проявлять, и желание молиться за его успех произвели впечатление. Лорд подумал лишь о том, что Рирз бы не одобрил его мягкости и заставил обдумывать, насколько достойны доверия эти люди. Да, они были друзьями Лайтора, если это слово в данном случае уместно, и вполне могли быть такими же хитрыми и изворотливыми, охочими до наживы. Но они держались скромнее и не хамили, а только просили о помощи.
Южанин, который был слишком счастлив стоять на твердой земле, поддался на уговоры моряков. Он вручил по несколько серебряных, а когда на него продолжали глядеть, как голодные псы, то добавил и золота. После, когда мужи рассыпали благодарности и клялись в верности, Вихт не мог перестать улыбаться, он почувствовал себя лучше, настоящим героем, рыцарем, который спасает бедняков, и добавил еще несколько монет на команду.
Лишь покинув спутников, которые тут же устремились в сторону многочисленных деревянных построек, нелепо разбросанных и перетекающих от одного этажа до двух, а в паре мест и до трех, Вайткроу задумался, все ли правильно он сделал. По дороге до Санфелла, пока южанин с сопровождением покупал лошадей, добирался до города с одной остановкой в таверне и двумя в деревнях, пока он проезжал леса, поля, ехал по берегу вдоль моря и пересекал каналы, он убеждал себя, что поступил достойно, проявив сострадание. Но сомнения, подобно отвратительному скользкому змею, поселились в его душе и то и дело начинали шевелиться. Возможно, Рирз слишком часто твердил, что нельзя верить всякому слову, тем более в чужих владениях.
Прекрасный Санфелл, который окружало пять стен, а внешний город тянулся еще на сотни шагов за последней из них, поражал. У южного правителя перехватило дыхание, когда он разглядывал, как защитные сооружения, башенки, крыши домов, храмов, многочисленных кузен, таверн и кожевен ярусами возвышаются друг над другом, от внешней части города с постепенным ростом уровня земли. В основном замки строились на холмах или иных возвышенностях, бывало, что насыпи приходилось создавать самостоятельно. Порой подъем происходил резко, как в Кнайфхелле, и это нередко доставляло проблемы с доставкой обозов, лошади быстро уставали таскать тяжелые телеги по некоторым особо крутым тропам. В Синем городе дела обстояли иначе, он уходил вверх аккуратнее, медленнее, растянутее… На самом верху стоял замок – его было хорошо видно, – величественный, с развевающимися знаменами Старскаев. Казалось, что он совсем недалеко, но даже изобретенные под предводительством Рирза пришедшими на юг мудрецами орудия не смогли бы пробить последнюю внутреннюю стену величественной крепости – снаряды бы не долетели.
Вихт, как того требовала традиция, о которой еще помнили во Фридомтауне, возвестил о своем прибытии капитану стражи, спустившемуся со стены, защищающей внутренний город, а сам остался ждать ответа во внешнем. Простолюдины подходили к нему и воинам, облепляли, словно мухи скот в жаркий день, протягивали руки и просили подачек. У женщин на руках плакали маленькие худые дети, некоторые держали отпрысков за руки, другая ребятня сама держалась за одежды матерей и тоже просила о помощи. С каждой минутой их прибывало все больше, они выползали из-за углов, выступали из тени, высовывались из окошек домиков… А когда Вайткроу распорядился, чтобы каждому просящему дали по медяку, количество людей стало возрастать с пугающей скоростью. Всего за несколько мгновений все, кто спал у стен, вскочили на ноги, все, кто что-то нес, побросали пожитки и столпились вокруг лорда.
Народ окружал южанина, его люди кричали, просили разойтись и даже угрожали оружием, но на правителя юга продолжали наседать. Его трогали за ноги, поток просьб слился в единый шум, лошадь мужчины пугалась наплыва желающих пообщаться. Несколько детей вставали на плечи родным или незнакомцам и заглядывали в глаза лорду, который с трудом справлялся со скакуном. Позади верные сиры уже отпихивали наседавших, чтобы прорваться к правителю, но людей собралось слишком много.
Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы отправленный из Санфелла отряд не появился в воротах. Толпа просителей в одно мгновение словно растворилась в воздухе – они поспешно прокричали что-то восславляющее принца и регента и расступились. Вокруг не осталось почти никого.
Вихт обернулся к людям и понял, что не только его это поразило – удивление читалось и на лицах его свиты.
– Милорд Вихт Вайткроу, мы счастливы приветствовать вас в Санфелле! Его Величество Аурон Старскай и Его Высочество Клейс Форест ждут вас. Мы почтем за честь проводить вас, – один из рыцарей с волчьими головами на доспехе и на плаще выехал вперед.
– Благодарю вас за столь торжественный прием. Его Высочество прислал мне приглашение, и я… – Южанин опустил руку к поясу, чтобы достать кошель и вынуть из него бумагу, но не обнаружил того на привычном месте. – И я… Верно, я положил его в сумку! Прошу прощения. Сейчас-сейчас.
Прослыть лордом, который теряет важные бумаги, было унизительно. Смущенный, с горящими красными щеками, Вихт откинул волосы со лба и поспешно отвел взгляд от рыцарей. Он хотел было сунуть руку в одну из седельных сумок, но и ее не оказалось на положенном месте. Вместо одной остались ремни, вторая же исчезла целиком. Удивление и стыд еще более овладели южанином.
– Милорд Вайткроу, – рыцарь смотрел на Вихта таким же взглядом, каким обычно удостаивал нынешнего лорда его отец, желая отчитать, – вас обокрали.
– О нет, я не думаю. Вероятно, я потерял кошель или положил куда-то и забыл… – Вихт повернулся к своим людям – они также крутились на лошадях, их седельные сумки исчезли или заметно полегчали, у двух воинов пропали кошели, а у одного даже каким-то образом успели стащить с ноги сапог.
– Вас обокрали, – тоном проповедника повторил серый рыцарь. – Милорд Вайткроу, прошу вас, следуйте за нами. Мы проводим вас до Его Величества и Его Высочества и проследим, чтобы с вами более не случалось неприятностей. Во внешнем городе необходимо держать ухо востро. Оружие из рук выпускать опасно, а уж подавать кому-то, каким бы жалостливым ни выглядел просящий, и вовсе не следует. Самые худшие из самых худших обитают здесь, они не желают работать, а лишь получать помощь ни за что. Их не интересует иная жизнь. Этот сброд готов продать собственных детей и матерей и с удовольствием разобьет вам голову камнем, даже если вы только что им подали. Они распотрошат того, кто протянул им монету, лишь бы получить еще хоть что-то. Из ваших лошадей они сварят похлебку, а остальных продадут за медяки. Никаких познаний, как вы понимаете, в ценности скакунов у них не имеется. Ваш отряд слишком мал, чтобы…
– Дары! Ох, дары Его Величеству и Его Высочеству! Мы же везли дары! – воскликнул Вихт, прерывая недобрые речи.
Телеги, набитые добром, заметно облегчились, люди успели вытащить все, что лежало сверху и было достаточно легким, – оружие и щиты, посуду и статуэтки. Даже несколько бочонков кто-то успел умыкнуть на глазах у подданных южанина.
– Как же?.. Как же я явлюсь без даров, без приглашения, без всего?! Как?
– Вы, верно, в столице еще не бывали, милорд? – Рыцарь подъехал ближе к правителю Фридомхелла.
– Бывал, сир, последний раз лет шесть назад, вместе с отцом, или пять… Кажется, мы посещали Его Величество Гийера Старская на его именины.
– Вы мало что помните о столице и, скорее всего, совсем не помните города. Вас, в силу возраста, оберегали, и это правильно. Уверен, что более вы не попадетесь на такие уловки и не позволите приближаться к себе простонародью, милорд. Не стоит горевать, Его Величество будет рад увидеть вас в добром здравии. А Его Высочество отправит на поиски вашего добра отряд моих братьев. Не уверен, что вам вернут все, но большую часть обязательно.
Говорить более у Вихта не было никакого желания. Он чувствовал себя глупцом, ему было стыдно и грустно от того, что он не прислушался к Рирзу, который не бывал в Санфелле, но и без того говорил, что доброта и желание спасать сирот и бедняков плохо скажутся на южанине. Сын Рогора просил друга не позволять толпе окружать его, всегда быть готовым защищаться и помнить, что прежде всего важна его собственная жизнь.
Регент и король встречали лорда как долгожданного гостя. В честь южанина закатили настоящий пир, и ничто не указывало на то, что может случиться беда, однако теперь Вайткроу не мог расслабиться. Из его головы не шли предупреждения северянина, лишь подкрепленные произошедшим в городе, Вихт и сам начал относиться ко многим вещам с подозрением и, не выдержав, поинтересовался у Клейса, по какой причине его на самом деле вызвали.
– Мне потребуется ваша помощь на суде, лорд Вайткроу, и я приглашал вас исключительно для этого. И, пожалуй, еще самую малость для того, чтобы познакомиться с мужем моей любимой племянницы… Впрочем, последнее должно остаться между нами, я не имею права благоволить кому-либо из родни. Слишком открыто.
– На суде?
– Уже давно пора разрешить конфликты правителей, завершить войну и наказать виновных, и, чтобы все было по закону, я попросил вас и других лордов явиться в Санфелл и некоторое время погостить у Его Величества.
– Я с удовольствием помогу вам всем, чем смогу, Ваше Высочество, – выдохнул Вихт, но регент продолжил:
– Однако же, пока вы добирались, ко мне пришли ваши письма. Мне было весьма любопытно узнать, что для незаконнорожденного сына пропавшего лорда Рогора Холдбиста вы просите титул и земли. Нет, меня это не удивило. – Сердце южанина замерло в груди и не желало продолжать выполнять свою работу. Им овладел страх. – Так же как и ваш захват Фиендхолла, пока лорда Робсона Холдбиста в нем не было. Я предполагаю, по какой причине вы это сделали. Однако больше меня интересует, что случилось с леди Рианой.
– Она жива и здорова, Ваше Высочество, как и леди Эббиана Холдбист. Во время осады пострадала лишь леди Сиена Холдбист, она вместе с наследником выбежала из покоев и…
– Разумеется, именно так оно и было. Выбежала, ее затоптали, или перепутали с прислугой, или она скатилась по лестнице… Не ново, совсем не ново и более чем ожидаемо. Что ж, я рад, что у меня появился еще один повод пригласить вас погостить в Санфелле, а вы уже здесь. Вы ни в чем не будете нуждаться, милорд. Я лишь прошу вас быть впредь аккуратнее, особенно на улицах Внешнего города и в Квартале Умельцев, – без хорошо вооруженного сопровождения в четверть сотни человек я бы не советовал вам посещать эти места в столь неспокойное время.
– Благодарю вас, Ваше Высочество!
– Вскоре ваши вещи вернут вам. К сожалению, часть провианта, который вы везли, уже, скорее всего, уничтожена, но, поскольку это были дары для меня и будущего короля, как я правильно понял, мы великодушно простим эту кражу, есть хочется всем.
– Б-благодарю вас, В-ваше Высочество! – снова произнес южанин, голос его дрожал. Регент выглядел более серьезным, чем во время последних встреч, и его слова нагоняли тревогу.
– Я бы хотел узнать, как скоро ваш друг-бастард справится со своими делами? Да-да, вы не знаете, как скоро ему полегчает и когда он выздоровеет, все это я уже слышал. Хочу попросить вас воспользоваться услугами птичников, если это поможет ему поскорее излечиться. Мне очень хочется увидеть героя, нашедшего применение сбежавшим мудрецам, захватившего столицу земель собственного отца, спасшего мою племянницу и вас, человека, нашедшего общий язык с моим братом, и все это в столь короткое время. Более того, о нем до сих пор почти никто не знает. Надо быть по-настоящему талантливым, чтобы провернуть подобное! Меня ставят в пример как человека, добравшегося до трона менее чем за четверть столетия, но теперь я чувствую себя ущемленным – у вашего приятеля есть в запасе еще несколько лет, чтобы переплюнуть меня!
Вихт смотрел на регента и молчал. Его вид, вероятно, был слишком жалким, и потому Клейс Форест улыбнулся южанину:
– Да полно ж вам, милорд! Вы слишком взволнованы, чтобы понимать шутки! Наслаждайтесь яствами и вином, отдыхайте и веселитесь, не стоит предаваться унынию в столь прекрасный час, тем более на пиру у короля. Право, выше нос, вам ничто не угрожает, ведь вы теперь мне родня!
Вихт что-то проблеял и поспешил убраться подальше от регента. Слухи про него были правдой – Клейс Форест знал все мысли, умел видеть прошлое человека, находясь рядом с ним, и у него имелось не меньше тринадцати глаз, раз он успевал следить за королевством и Новыми Землями разом.
Чтобы избавиться от страха, лорд Вайткроу решил вернуться к столу, чтобы налечь на еду и вино. За столом в одиночестве сидел грустный молодой светловолосый лорд, на вид не старше Аурона Старская. Он, закатав рукава красного камзола, аккуратно укладывал еду в тарелки. Каждую из них он, наполнив, накрывал синими салфетками с гербом Старскаев, вышитым в углу, и принимался за следующую посудину. Пред ним уже расположился двухъярусный ряд.
Когда Вихт подошел ближе, мальчик поднял голову, кивнул ему в знак приветствия и продолжил важное занятие. Вайткроу увидел на груди камзола золотого змея, кусающего собственный хвост, и чуть не подавился – Дримленс! Регент вернул мальчишку, как и обещал! Он был поистине страшным, опасным, всезнающим и непоколебимым человеком, которому не стоило переходить дорогу…

Клейс

Ни одно сражение, ни один бунт и проявление культистов, ни одно похищение лорда или пропажа леди, ни одна просьба крестьян – ничто не могло лишить Клейса сна так же, как исчезновение брата. Райан так и не объявился в Санфелле, Боуэн Хайтхорс, приятный, разумный человек, который всегда присматривал за правителем Форестом, не зря прислал письмо и продолжал переписку с регентом, чтобы выяснить, что могло произойти. Советник желал приехать и переговорить с Клейсом лично, однако тот был против. Пока Райан запропастился, в Гринтри доверенное лицо и управленец был куда важнее. Сам регент также не изъявлял желания наведываться в родимое гнездо, не доставало времени.
Лишь к настоящему сыну Гийера и Аалии Клейс мог позволить себе отправиться из Санфелла, и лишь так часто, чтобы это не вызывало подозрений. Все остальное время он почти не покидал пределов Сантауна, в город он выходил, лишь когда это требовалось. В этот же раз, когда его предположения о небольшой задержке брата в пути не оправдались и стало понятно, что случилась беда, Его Высочество в первые часы был готов нестись сломя голову на помощь. Куда именно при этом ему следует направляться, он не знал, равно как и чем именно он сумеет помочь. Это остановило и позволило поразмыслить.
Благодаря удивительной разумности и хорошей памяти лорда Хайтхорса – теперь было понятно, почему дела у Форестов шли в гору, несмотря на все попытки Райана испортить это, – удалось восстановить события до самого исчезновения. Лорд-правитель нередко жаловался на Мортона, переживал за род своей супруги и даже отправил Ховвила следить за наместником Бладсвордов. Боуэн признавал свою вину и не отрицал причастность к данному решению, однако сейчас Клейсу, хоть он и хотел высказать негодование, было совсем не до того.
Первенец Мертора Фореста мог творить глупости и порой зло подшучивал над младшим братом, да и другими родственниками, но всегда делал это скорее по незнанию или из-за того, что не задумывался о последствиях. Не думать – излюбленное занятие Райана, так ранее считал Клейс. Разумеется, чем старше становились оба лорда, тем больше жизненного опыта у них накапливалось и тем лучше они начинали понимать друг друга. Терпимость стала первым шагом.
С годами Райан переставал казаться Клейсу глуповатым, несобранным и чрезмерно взбалмошным. Брат нынешнего регента охотно предлагал помощь, звал в гости и прощал постоянные отказы. Ворчал, скорее всего, жаловался, но рано или поздно понимал причины. С годами переписка между Райаном и Клейсом сделалась регулярной, более приятной и походящей на ту, что положена семье. Разница в возрасте перестала казаться существенной уже после шестнадцатого года жизни младшего из Форестов, и со временем лишь теряла свою значимость. Для регента так точно.
В конце концов оба вечных спорщика поняли, что являются одной семьей. Все не исправилось в одночасье, а ссоры не ушли полностью, но теперь Лассу уже не было необходимости постоянно примирять братьев, они научились справляться с этим самостоятельно. Весь ком проблем заставил регента задуматься о том, кому действительно можно доверять, и о важности семьи в его жизни. Дела не отпустили Его Высочества побывать на свадьбе любимой племянницы, вынудили пропустить именины Райана и первый праздник сына Ласса в качестве полноправного лорда-наследника, и чувство вины после исчезновения правителя пробудилось в душе Клейса.
Сколько бы ни страдал регент, как бы он ни рвался на помощь, он взялся приводить Ферстленд в порядок и теперь не имел права отступать. Клятва держала его.
Во власти Клейса было отправить на помощь с поисками отряды серых рыцарей: части было приказано внимательно прочесывать лес у границ Форестов и Старскаев, а части – отправиться в Гринтри, откуда они должны были начать поиски пропавшего правителя. К сожалению, самостоятельно присоединиться к отрядам регент не мог, о чем объявил Боуэну Хайтхорсу сразу. Теперь казалось, что он был слишком резок, а сомнения порой вынуждали регента отвлекаться от дел и искать способ выбраться из Санфелла.
Окончательно перевесила чашу весов новость, что лорд Вайткроу и бастард лорда Рогора Холдбиста уже выехали в столицу, как и участники сражения при Кеирнхелле, за исключением Зейира Флейма и пары сбежавших лордов Ветвей, подчинявшихся разным сторонам, – поиски беглецов продолжались. Рорри Дримленс уже прибыл в Санфелл и имел удовольствие познакомиться с принцем. Культисты перестали рьяно проявлять себя в городе, вероятно, большинство покинуло Сантаун, как только заполучило сына Гийера.
Еще немало переживаний регенту принесли вернувшиеся ни с чем отряды, которые должны были отправиться за Цомом и Тимаей, они упустили культистов во время продолжительных переходов и из-за испортившейся погоды. Воины клялись, что Культ Первых обладает невероятным умением заметать следы и скрываться от чужих глаз, регент придерживался иного мнения, но отложил споры на более подходящее время.
Несмотря на наступившее в Синем городе спокойствие, Лжеаурону на некоторое время запретили покидать пределы замка, ограничили его круг общения особо доверенными слугами и сирами, переодевали принца в одежды без отличительных символов, вынуждали прятать волосы под капюшон или головной убор. Лишь изредка мальчику позволяли гулять в саду за крепкими высокими стенами, прячась при этом в тени навеса, похожего на небольшой шатер на трех длинных шестах, – тот несли рыцари. Привычные поездки принца раз в два цикла, когда он раздавал милостыню, посещал работные дома, приюты и другие места, в которых проживали нуждающиеся, пришлось отменить – нужно было дать время Цому выяснить место, куда стекаются фанатики.
На удивление регента, и без того привыкшего к не по годам рассудительному и разумному королевскому воспитаннику-подкидышу, считающий себя принцем мальчик послушно выполнял указания, не попытавшись ни разу перечить своему наставнику. Единожды он поинтересовался причинами такой чрезмерной безопасности, не получил ответа и оставил расспросы до более подходящего времени. Добрый и отзывчивый, он не обижался, когда ему отказывали в пояснениях и просьбах, а брал себя в руки и выполнял требуемое. Он заботливо любопытствовал, не нужна ли его наставнику и советнику помощь, и проводил много времени в обществе Рорри Дримленса, чтобы помочь тому освоиться и рассказать все, что требуется знать правителю. Клейс порой думал, что из Лжеаурона получился бы приемлемый регент для короля – он бы сумел не только править, но и на самом деле заменять погибшего Гийера. Пожалуй, мальчик был чрезмерно добрый и отзывчивый, но это исправят время и люди.
Принц продолжал восседать на троне, а Клейс думал о том, что случится с Цомом, если обман раскроется. Скорее всего, он бы не стал отправлять слугу-юнца с душевнобольными культистами неизвестно куда, еще и с ложным принцем, которому, скорее всего, суждено погибнуть, если бы имелся иной выход. Судьба оруженосца не трогала сердца регента – оно успело очерстветь достаточно, чтобы управлять Ферстлендом и справляться с наваливающимися отовсюду горестями, но за Цома мужчина искренне переживал. Дело было не только в том, насколько хорошо бывший крестьянин справлялся со своими обязанностями, слуги не считались незаменимыми. Но Цом едва стал юношей, еще недавно он был ребенком, а его верности могли бы позавидовать умудренные опытом мужи из Серого Братства. При этом слуга не приносил никаких обетов.
Клейс жалел, что согласился принять помощь юноши, на его долю и без того выпало слишком много. Хватило бы на десяток таких же обычных мальчишек из простого народа.
Сначала Цом оказался в неверном месте в неподходящее время и стал жертвой воинов Флеймов – Редглассов – Глейгримов или какого-то иного рода. После он оставил дом и начал обучаться жить и прислуживать в столице, в замке, который окружал самый мрачный, грязный, шумный, лицемерный, величественный и привлекающий каждого город. Место, полное мстительных людей, озлобленных детей, одиноких женщин и порой добродушных воров.
Цом стал разведчиком регента и его глазами и ушами в Культе Первых. Ему, простоватому, не отличающемуся талантами человеку, пришлось научиться играть особую роль, рискуя жизнью, а после и вовсе отправиться в опасное путешествие, где никто не сумеет защитить и подсказать, как поступать. Крестьянскому отпрыску придется полагаться лишь на свой собственный ум и руководства Его Высочества. Увы, Форест при всем желании и опыте не сумел предположить всех вариантов развития событий.
Казалось бы, проблем с культистами, слугой и братом, от души приправленных разрешением военного конфликта, было довольно, однако жизнь подбросила мужчине еще одно испытание в виде юного лорда. Дримленс с первых дней вел себя не совсем подобающим образом, и дело было не только в его незнании или нежелании следовать правилам поведения, но и в странной привязанности к похитителям. В особенности к Ниллсу. Про якобы вещие сны западный лорд перестал рассказывать Форесту всего через несколько дней, но требования освобождения воина не прекращались.
– Как прошла ваша встреча с Ниллсом, милорд Дримленс? – поинтересовался Форест, когда узнал, что мальчишка притащил гостинцев слуге Редгласса столько, что хватило бы на небольшой пир из пятерых не очень голодных лордов.
– У него плохие условия, Ваше Высочество. – Регент и не знал, чему удивляться больше – тому, что Рорри считал тюрьму с покоями для знати плохим местом, или тому, что мальчик наконец вспомнил, как следует обращаться, и не забыл поклониться. – Разве его нельзя выпустить?
– Он ожидает суда, милорд Дримленс. Я сделал все, чтобы Ниллс жил как можно лучше.
– А зачем его судить? Ниллс, может, и делал плохое, но его заставляли, он не сам. Он же не мог ослушаться воли лорда, как и другие простолюдины! Это их обязанность. Вас же тоже слушают.
– Он помогал похищать вас, милорд Дримленс, неужто вы позабыли?
– А если я скажу, что не говорил про него ничего дурного? – Лорд Дримленс и без того показался регенту не слишком смышленым, но теперь мальчик умудрился еще более усугубить это впечатление. Когда Рорри хотел, он неплохо хитрил и аккуратно прощупывал почву. Жаль только, слишком по-детски наивно, совершенно не так, как полагалось в его возрасте. Ох, если бы направлять силы большинства правителей в мирное русло и на благо королевства, Ферстленд давно бы стал удивительным местом, процветающим, стремительно развивающимся во всех направлениях. Скорее всего, лорды уже нашли бы способы отправиться дальше и давным-давно открыли острова, а может, и целые материки за Новыми Землями. Регент верил, что там должно быть что-то еще.
– Я не уверен, что это спасет слугу лорда Редгласса.
– Бывшего, Ваше Высочество, – поправил мальчишка.
– Бывшего или нынешнего – не имеет значения. Кроме вашего похищения, он совершал еще много недозволенного, в чем сам и признался.
– Но на суде он может не признаваться во всем, а вы забудете. У вас и без этого много дел! Вам вон сколько всего помнить приходится, и вас мог подвести слух – вы неверно расслышали слова Ниллса…
– Милорд Дримленс, – регент усмехнулся. Его вид не соответствовал голосу. – Это возмутительно! Вы таким образом хотите, чтобы я признался в том, что уже стар? Может, по сравнению с вами, но не настолько же… Или вы желаете защитить похитителя любой ценой, в том числе и позволяя регенту признаться в немощности?
– Я не хотел вас обижать, простите, Ваше Высочество! Но Ниллс поверил мне, он из всех людей единственный, кто считал меня взрослым и не указывал, что делать. И поверил, – повторился мальчик. Наверное, эта вера была очень важна для него. – Его нельзя судить! Я знаю, что после суда всех обвиняют, потом отдают палачам, те их избивают, а потом казнят. Ниллса нельзя казнить, он этого не заслужил.
– Суд не всегда означает приговор, тем более смертельный, – мягко уточнил Клейс.
– Всегда для простолюдина и почти всегда для лорда. Дядюшка Уоррк говорил, что, если человек попадает на суд, значит, он почти мертв. Только у некоторых лордов получается найти способ, как спастись. А Ниллс не лорд, хоть и хороший человек. Значит, он не спасется.
Ниллс был полезен регенту, он многое знал про то, что особенно важно, дела Редгласса. Даже про те, которые пока не желал вспоминать и рассказывать. Кроме того, пленник оказался весьма умным и привязал к себе мальчишку Дримленса, а значит, благодаря ему можно попробовать добиться нужного поведения от будущего правителя запада. Надавить, пояснить, переубедить или подтолкнуть к нужным решениям.
Приговаривать слугу Редгласса не хотелось и из личной симпатии – воин был воспитан и разумен, при этом обладал своеобразным благородством и умел держаться в обществе. Его верность не вызывала сомнений – шестнадцать лет службы доказали это, при этом пленник не желал выдавать лишних тайн без особой необходимости. И хорошо относился к детям вроде Рорри и отпрысков бывшего хозяина. Экрог успел воспитать прекрасного, почти безупречного шпиона и, пожалуй, в некотором смысле перестарался. Получился слишком ценный экземпляр, чтобы примириться с потерей.
– Я очень постараюсь помочь Ниллсу, милорд Дримленс. Но и вам придется посодействовать в этом. Лорд Редгласс хитер и жесток, он изворотлив и способен избежать любых обвинений. Вы поможете мне справиться с ним?
– Но дядюшка Экрог не плохой человек… – Мальчишка, видать, решил защищать всех, кто был с ним достаточно мил. Его попытки хитрить компенсировались привязчивостью и желанием спасти каждого человека, которого он считал важным. Любопытно, кто же для него окажется ближе?
– Быть может. Но, к сожалению, вам придется выбрать, кого защищать. Милорд Редгласс всенепременно будет обвинять своего бывшего слугу Ниллса в совершенных им самим деяниях. И полагаю, что без вашей помощи сумеет оправдаться, и, даже если Ниллса не казнят, лорд отыщет, как отомстить простолюдину. Не только я решаю и назначаю приговор, лорды принимают участие, и их голоса не менее важны. Большинство скорее поддержит человека равного себе, в том числе и рассчитывая на благодарность, чем кого-то из простого народа.
Рорри задумался. Он возвращался к этому разговору еще не раз и продолжал просить за Ниллса. Регент, который получил превосходный метод воздействия на правителя запада, позволил тому навещать похитителя и сам пару раз переговаривал с воином. Тот был не против бесед и всегда держался предельно вежливо и учтиво. Пленник не рассказывал, о чем говорил с мальчишкой, ни словом не обмолвился о тайнах Миррорхолла и легко избегал упоминаний детей Экрога. Такого воина в Санфелле не хватало…
Вестей о Райане не поступало, рыцари продолжали поиски. Вокруг регента закружился настоящий вихрь, каждый день был наполнен событиями, бесконечными переговорами и перепиской. Когда прибыл первый лорд, скрывать принца более не получалось и не имело толку, и Клейс, понадеясь, что Цому хватило времени, вынужденно предоставил Аурону свободу передвижения. Его присутствие на пирах было обязательным, а ограничить свободу слугам и, соответственно, пресечь распространение слухов и информации про обитателей замка невозможно. Тем более когда требовалось готовить, убирать, чистить и обслуживать не только постоянных жителей Санфелла, но и гостей.
Дни пролетали один за другим, Форест терял им счет.
Казалось бы, что совсем недавно, только-только прибыл правитель Вайткроу, а незадолго до его появления – гонцы с письмом, в котором южный лорд просил титул для друга и даровал тому замок в своих владениях. Распоряжаться собственными землями и постройками любой вассал короля и правда мог – дарить, продавать, менять и перестраивать, и в этом плане никакие претензии регента не имели значения. До тех пор пока у короля не будет оснований в чем-то ограничить Вихта, отобрать у него земли и запретить какие-либо манипуляции. Для этого надо было постараться.
Просьба также не показалась необычной – бастард был другом Вайткроу, это регент знал уже давно благодаря помощникам и шпионам, особенно некоторым, столь удачно оказывающимся рядом с южным лордом, не отличавшимся прозорливостью. Также, после прибытия Вайткроу, отсутствие Рирза не нуждалось ни в каких пояснениях. Вполне логичный поступок человека, желающего себя обезопасить. Подозрения подкрепили и слова доносчика.
Просьба Вайткроу в некотором смысле помогла регенту разрешить проблему, которая волновала его на протяжении многих дней: Робсон Холдбист являлся последним наследником Династии, кроме него на титул мог претендовать только Ренрог, брат Рогора. Мужчина средних лет давно перестал быть северянином, не пытался потребовать себе трон и, к немалому удивлению Клейса, как только племянник-бастард занял Фиендхолл, отправился обратно в Новые Земли. Ренрог переслал письмо, в котором поведал о невозможности в данный момент оставаться в королевстве, мужчина не желал вести борьбу за власть, отказывался от притязаний, хоть и имел прав больше, чем незаконнорожденный отпрыск старшего брата. Странное бегство не имело никакого основания, а Форест не имел свободного времени для разбирательств. Тем не менее Его Высочество нуждался в достойной причине сделать Рирза лордом, чтобы посадить его на место отца, и Вихт прекрасно справился с этой задачей.
Следом за Вайткроу прибыли лорды-правители Флейм и Глейгрим вместе с вассалами и лорд Робсон Холдбист, которого встречал специальный отряд из Серых братьев – как раз для того, чтобы сразу проводить его в предназначенную для знати часть тюрьмы. Как передали после Клейсу – тот был занят встречей и знакомством с другими гостями, – юноша не был удивлен, но вид имел, как у побитого нашкодившего щенка. До самого знакомства с Холдбистом регент не мог понять, как представитель данного рода мог вызывать столько сочувствия к своей персоне. Младший выживший сын лорда Рогора был довольно высоким, крепким молодым человеком, вобравшим лучшие черты внешности от обоих родителей. При этом его взгляд и скованность превращали статного красавца, коим тот мог бы стать, и героя, пришедшего на помощь родне, в глуповатого ребенка, сомневающегося в собственных деяниях.
Лорд Холдбист умел говорить заученные фразы и держался, как и полагается лорду, но в нем не было ни живости, ни силы, ни хитрости, ни целеустремленности. Он мог бы стать прекрасным вассалом, скорее всего, являл собой образец заботливого мужа, из него вышел бы хороший отец. Подобные люди подходят на роль работящих писарей, добрых наставников, что обучают грамоте, истории и геральдике, может быть, ремесленников, но не советников и, ни в коем случае, не правителей. Или все это было представлением для регента и сочувствующих, не более?
То ли от природы, то ли благодаря мастерской игре, которую Робсон подключил, как только понял, что его ждет расплата за необдуманные поступки, он умел вызвать жалость. Удивительное желание защитить глупца и выступить на его стороне. И в эти сети попался сир Тордж. Рыцарь просил за северянина и убеждал Клейса не то чтобы не казнить, но и вовсе не применять никаких строгих наказаний. Это могло бы сработать, будь Робсону десять или даже двенадцать, но не теперь.
Холдбист считался взрослым, полностью сформировавшимся мужчиной, он обзавелся собственным отпрыском, не мстил за смерть брата или отца, не защищал собственных владений. Он знал, что его ждет наказание, и, тем не менее, посмел вмешаться. Оправдывать лорда неумением читать не могло прийти в голову даже рыцарю, а доказательств, что сиры принудили его поставить подпись в сердце севера, в самом Фиендхолле, не имея на то веских причин, естественно, не нашлось.
Споры с Торджем продолжались не один день. В большинстве своем спорил сир, а Форест старался избегать друга. Когда просьбы и заверения в том, что юноша в тюрьме оказался совершенно незаслуженно, перешли в откровенный конфликт, грозящий перерасти в масштабную ссору, в которой регент, как он сам понимал, не побрезгует воспользоваться своим преимуществом, Клейс был вынужден применить единственное средство, чтобы не лишиться друга и не позволить тому совершить глупости, – отправить сира прочь из Санфелла. Тордж был моложе Аквуена, но уже приближался к тому возрасту, когда люди более всего жалеют об отсутствии семьи. Скорее всего, эта тоска и упрямство не позволяли мужчине отступить.
Более молодые рыцари были проворнее и сильнее, да, им не хватало жизненного опыта, они хуже владели оружием, но были горячи и юны, и их расцвет еще маячил где-то впереди, в то время как жизнь друга регента неуклонно двигалась к закату. Его стремление защитить северного юнца, так удачно попавшегося на глаза да еще и похожего чем-то на него самого в юности, было вполне логичным – в рыцаре просыпался отцовский инстинкт. Возможно, через пару-тройку циклов мужчина успокоится, скорее всего, он объездит всех своих женщин, снова побеседует с детьми, и на этом все кончится. Клейс знал, что Тордж, хоть и приносил обет, был тем еще соблазнителем прекрасных дев и, что удивительно, заботливым родителем. Двое его отпрысков уже добились возможности называться оруженосцами и прилежно учились, а младшая из дочерей была красивейшим ребенком – Его Высочество имел удовольствие познакомиться и с ней, и с ее матерью, вдовой каменщика.
Возможно, пока Тордж будет путешествовать, он найдет себе еще пару женщин по дороге, поймет, что на многое способен, и придет наконец в себя. После он снова станет нормальным человеком и перестанет препираться с Клейсом, когда на это у регента нет ни времени, ни желания. Пока единственное, чем мог помочь Его Высочество в этой заведомо проигрышной борьбе сира с возрастом, желанием что-то доказать и увидеть свое продолжение – не позволить тому разрушить жизнь и годы превосходной службы.
Место Торджа временно занял Аквуен. Смелый сир уже пережил этот этап, конец похожей истерии Клейс застал, когда был юнцом и самым молодым советником короля, Гийер и объяснил ему, почему так происходит с приближающимися к порогу старости мужами. Его Величество также рассказал легенду о Дневном Свете – рыцаре, который и стал, как говорят, первым, кто доказал, что семья для прославленного воина обуза, тянущая того на дно. Именно после страданий героя и предательства правителя ради женщины рыцари стали в обязательном порядке приносить обеты.
Сир Аквуен в свое время несколько раз подумывал уйти со службы, но довольно быстро понял, что совершает ошибку. Поначалу Клейсу он казался напыщенным и слишком самоуверенным, тем, кто знает все и обо всех, постоянно делится мнением и советами, при этом не испытывая страха возражать знати. Долгое время верные подданные Гийера не могли найти общий язык, и первым другом для регента стал Тордж. Доверять Смелому рыцарю Его Высочество научился годами позже и ни разу не пожалел об этом. Он привязался к Аквуену и слушал опытного воителя.
– От вашего брата по-прежнему нет вестей? – Лорд вздохнул, и рыцарь понял, что в эту сторону продолжать диалог не стоит. – Все наладится, не стоит горевать. Вы отправили Торджа за милордом Редглассом. Я уверен, что вы и сами все знаете, но посоветовал бы вам лишний раз подумать о том, как доказывать виновность. Про Редгласса ходит множество слухов, но одно, в чем сходятся все, – он хитер и способен придумать, как выкрутиться из любой ситуации. По молодости ему не было равных, не знаю, как теперь. Но говорят, он может провернуть свои делишки так, что вы останетесь виноватым и последуете на плаху вместо него. В последнем я сомневаюсь, но лучше бы подготовиться ко всему.
– Со мной этот фокус не пройдет. Я тоже много слышал про Экрога Редгласса и найду способ побороть его. Тем более что у меня есть несколько свидетелей, один из которых лорд.
– Хочется верить, что у вас все получится. Ваше Высочество, вы…
– Ты снова за свое? – Клейс пребывал не в самом добром расположении духа. Сир это понял.
– Ладно, Твое Высочество, я уже перестал. Не забывай, что Редгласс и о тебе наслышан, он подготовится.
– Я знаю и жду этого.
– Если Редгласс не терзает тебя, тогда от чего ты столь хмур и потерял аппетит? Опять плохо спишь? Если бессонница замучила, то следует применить то, что я советовал… Или не помогает?
– Твой метод бесподобен, благодаря ему я высыпаюсь, словно мне снова пять, я живу в Гринтри, и Аалия рассказывает мне на ночь истории о рыцарях и королевах, чудовищах и морских приключениях. Да, я очень благодарен тебе, мне и правда намного лучше. Уверен, что тебе следует переговорить с лекарями и Гроссмейстером, чтобы они узнали о самом действенном методе борьбы с плохим сном.
– О, этого рецепта заслуживает далеко не каждый. Но ты мне так и не поведал, что может терзать тебя так же сильно, как отсутствие сна. Право, Твое Высочество, ты и без того не выглядишь крепким, а уж если продолжишь в таком духе, то начнешь походить на оголодавшего бедняка, а не на лорда.
– Полагаю, что все и разом. В Ферстленде, да и за его пределами жизнь меняется. И порой мне кажется, что я беспомощен и от меня ничто не зависит. Огромная волна изменений несется на королевство, я барахтаюсь в ней, сбиваю пену, в надежде, что благодаря этому смогу управлять всей толщей воды, но в этом нет никакого смысла. Я лишь создаю видимость борьбы, а на деле же – только подчиняюсь течению.
– И что за перемены ты узрел, пока седлал волну? А еще и горести, которые натолкнули тебя на дурные мысли?
– Мой брат не отвечает, и я не знаю, что с ним и жив ли он. Если нет, Гринтри останется без взрослого лорда на долгие годы, Ласс выступит в качестве наместника, но у него полно и своих дел, а власть его никогда не интересовала. Экрог Редгласс, которого мы недавно вспоминали, вскоре будет казнен. Если его дети причастны к его деяниям и поддерживали отца – а хотя бы двое из них уже взрослые и могли бы править самостоятельно, – то я должен буду наказать и их. Быть может, в качестве главы рода останется новорожденный сын Экрога и бывшей леди Бладсворд, если это мальчик. А если нет, то мне придется еще поразмыслить над этим. И Династии потребуется помощь, так как я не верю, что власть в руках ребенка и молодой вдовы принесет их землям счастье, как и Ферстленду. К тому же в назидание я должен буду забрать часть владений лорда серединных территорий и разделить между Флеймами и Глейгримами. Полагаю, что вернут их обратно Редглассам уже дети, а то и внуки Аурона. Это принесет мне не меньше проблем, особенно с вассалами.
– А еще же и Мортон… Да, нелегко. Что ты планируешь делать с ним, Твое Высочество?
– Лорд Мортон Бладсворд все еще жив только потому, что успел вмешаться в войну до моего приказа и имел благоразумие сбежать к себе и делать вид, что его ничто не касается. Если же слухи о его причастности к Культу Первых и помощи ему оправдаются, то его ждет суд. Но и без этого у него мало шансов выжить – его недолюбливают собственные вассалы, и если его не казнят в Санфелле, то лорды Ветвей или, конечно же, «случайные» разбойники лишат его жизни, как только подвернется шанс. Он сам довел до этого; учитывая вмешательство в войну и распространение слухов – а сидеть молча и тихо он не мог, – я не стану защищать его и каким-либо образом мешать недовольным. Но кто сядет на трон Бладсвордов? Эрин, сестра Брейва, которая изгнана братом за жестокое преступление? Сам Брейв, отправившийся в путешествие? Неизвестно, жив ли он, его сын-бастард мог погибнуть вместе с ним. Эриза теперь леди-жена Редгласса, и только племянник – сын предательницы – может занять место правителя, когда немного подрастет и обучится.
– Но если…
– Я не закончил. На трон севера, как и на восточный, скорее всего, сядет бастард. Рирз, сын Рогора Холдбиста. Два незаконнорожденных правителя среди Великих Династий, да еще и одновременно, – не слишком ли для одного Ферстленда? Но это единственный разумный вариант, в том числе и для того, чтобы точно заручиться поддержкой. Культ доказал, что мне нужны союзники, которых я могу не только призвать, надеясь на их благосклонность и разумность, но и те, которыми можно хотя бы как-то управлять.
– Думаешь, что у бастардов в запасе больше совести и чувства благодарности?
– Разумеется, нет, хотя о благодарности ты сказал верно. Я полагаю, что у них больше чувства страха и осознания, что их положение вновь может сделаться шатким благодаря моим стараниям. Это заставит их быть верными соратниками куда лучше, чем желание отблагодарить добродетеля, тактичность и минимальная совесть, на которую я уже давно перестал уповать.
– А юг?
– Юг… Да, еще и юг. Югом правит глупый мальчишка, Вайткроу, и этим все сказано. Более того, на него, несомненно, влияет северный бастард, но я могу рассчитывать на его помощь потому, что Фейг в первую очередь Форест и моя племянница, а уже потом жена южанина и мать его детей. Меня волнует и то, что юных правителей развелось в Ферстленде слишком много – к ним же можно отнести Глейгрима и Флейма, да и бастард Рогора Холдбиста того же возраста. Про Бладсворда и говорить нечего. Редглассов следует отнести к тому же молодняку, а благодаря стараниям отца они, сидя дома, еще и не получают никакого опыта. Ни один из советников не покажет им настоящей жизни, каким бы мудрым он ни был. Скорее всего, трон займет Харг, которому, насколько я помню, не более девятнадцати. Если же его вина будет доказана, то и вовсе пятнадцатилетний Хэг Редгласс – отвратительный и неуправляемый мальчик с безупречной родословной и отменным здоровьем. Не стоит так сурово смотреть, сир Аквуен, порой я и правда вынужден рассуждать о людях как о лошадях или собаках. При этом я жалею, что обучить животных и приручить их куда легче.
– Нелегко, – протянул Аквуен.
Регент хмыкнул:
– Нелегко? Это еще не все. Вопреки всякой логике и здравому смыслу, несмотря на то что никто не верил, возродился род Дримленсов, и наследник Тормера, Рорри, вернулся. Я был уверен, что мне придется что-то решать с их родом, но временно откладывал это решение. Теперь я понимаю, что не зря. Также я понимаю и то, что не могу быть полностью уверенным хоть в чем-то. Все меняется, друг, слишком непредсказуемо и слишком стремительно. Ферстленд становится совершенно другим местом. Непривычным мне. Незнакомым. И боюсь, что я не успеваю перестраиваться вместе с ним.
– Да, ты прав, Твое Высочество, грядут большие перемены. Мы стоим на пороге новой эпохи, и у тебя есть прекрасная возможность стать тем человеком, который не только будет наблюдать за изменениями, но возглавит их. Тем, кто поможет нам пережить это и приведет в новое время. Я слышал, что раз в четыре-пять сотен лет происходит нечто подобное, и самое главное, найти того, кто сумеет направить людей в нужную сторону.
– Уверен, что я сумею справиться с этим, сир Аквуен?
Рыцарь похлопал Клейса по плечу и по-отечески улыбнулся:
– А кто, если не ты? Ты шел к этому с самого начала, с тех пор как решился добраться до Санфелла, а после стал советником. Когда ты занял пост регента, у тебя должны были исчезнуть любые сомнения. Я повторю тебе твои собственные слова, которые слышал уже не раз и даже не десяток раз, надеюсь, ты простишь мне это: у тебя нет выбора. – Сир Аквуен был не только хорошим командующим, но и другом. В друзьях и близких регент в данный момент нуждался не меньше, чем в сильных союзниках, а то и больше. Видимо, понимая это, мужчина добавил: – Справишься, Клейс, справишься. А я помогу тебе всем, чем смогу.

Верд

– Милорд Флейм, – рыцарь из Серого Братства не просто заявился в покои Верда, но и взял на себя смелость потрясти лорда. Своими грязными простолюдинскими ручищами. – Его Высочество ждет вас в Малом зале, милорд Флейм!
– Не хочу! – капризно заявил лорд и натянул покрывало на голову. Он надеялся, что рыцарь отстанет от него и уйдет, но тот продолжал говорить:
– Милорд, вы и без того опаздываете. Вам нужно как можно поспешнее одеться, я могу вам помочь…
Этого отвратительного человека, который говорит одно и то же столько раз, сколько потребуется, чтобы его услышали и сделали, как он хочет, выделил в помощь Верду Клейс Форест. Сиру шел тридцать первый год, Верд не бывал на поле, где тренировались серые братья, но был уверен, что этого тренирующимся он бы ни за что не застал. Жуткий простолюдин наверняка и рыцарем смог стать потому, что ходил за главами орденов и рассказывал, почему они должны принять его в свои ряды. Кроме этого, рыцарь не умел ничего более, зато способностью утомлять овладел в совершенстве. Неудивительно, что бедные наставники в итоге сдались. Но Верд был не намерен следовать их примеру!
– Скажите ему, что я заболел.
– Милорд, но вы здоровы.
– Мне и не нужно быть больным. Скажите, и все.
– Но вы здоровы, милорд, – снова протянул мужчина, – и вам уже пора идти…
– Вы не умеете врать?
– Нам не положено врать, тем более Его Высочеству. Он ведь почти король, пока Его Величество Аурон Старскай не коронован.
– Я вас научу. – Лорд Флейм перевернулся на бок, чтобы посмотреть на собеседника, и с чувством зевнул, прежде чем продолжить: – Выходите из моей опочивальни, спускаетесь в Малый зал, кланяетесь регенту, или что вы там с ним делаете… После говорите: «У меня ужасные вести – наисветлейший и прекраснейший, всемогущий и бесподобный…» – еще в таком духе пару-тройку слов придумайте, «…лорд-правитель Верд Флейм, сын, увы, безвременно ушедшего правителя Дарона Флейма, занемог. И как бы страстно он ни желал предстать пред взором Его Высочества, он не в силах оторвать голову от подушки – так силен его недуг». А после несите мне завтрак и проследите, чтобы обязательно были жареные рыбешки, мед и вино. Побольше и того, и второго, и третьего!
– Милорд, но вы здоровы. Если вы желаете, я позову к вам лекарей и Гроссмейстера, чтобы вас осмотрели. Но после того, как вы явитесь в Малый зал.
– Но я же уже все придумал, осталось только исполнить. Что, нет ни капли таланта? А если я болен в самом деле?
– Мне позвать лекарей в Малый зал? – Верд громко взвыл, но рыцарь не посчитал нужным отвечать на подобные выражения чувств.
– Ваш регент – чудовище! Он назначает советы ужасающе рано! Подскажите мне, сир, если вы участвовали в походе, сражались за свою жизнь, после преодолели огромные расстояния, добрались до столицы и за это время выбились из сил, тем более после пира в честь вашего возвращения, то вас во сколько заставляют вставать?
Лорд уже убрал покрывало с головы и теперь размышлял над несправедливостью бытия. В конце концов, каждый лорд заслуживал достойный отдых, а он сам должен был сейчас отсыпаться, отъедаться, возможно, вещать о приключениях первому встречному и слушать охи-вздохи женщин, которых он поразил историями, наполненными деталями. Да, он должен наслаждаться жизнью, хотя бы с цикл, может, с два, а не вставать с петухами, плестись на приемы и совещания, выполнять глупые церемонии и слушать монотонные речи регента.
Наследник Дарона Флейма, только лишь попав в Санфелл, который его совершенно не впечатлил, вновь надел на себя личину капризного старшего сына и самовлюбленного лорда. Обычно это помогало ему на некоторое время оставаться в гордом одиночестве и отдыхать столько, сколько душе угодно, но не в этот раз. Рыцарь, имени которого мужчина, разумеется, не запомнил, про себя окрестив бедного сира Скучисом, продолжал стоять над душой. Голос у него был настолько раздражающе-тихим и безэмоциональным, что вызывал даже не сонливость, а лишь одно – раздражение. Более всего хотелось кинуть в этого рыцаря чем-нибудь потяжелее, но под рукой не оказалось ничего подходящего.
– Мы начинаем тренироваться через час после рассвета. До этого мы приводим в порядок доспехи и оружие, чистим и кормим лошадей…
– Кошмарные порядки! – Верд махнул рукой: – Я обязан стать королем и все поменять. Со мной вы будете спать хотя бы до полудня. Особенно если до этого отведали после тяжелой дороги пару-тройку кубков отменного вина.
– Всенепременно, милорд Флейм. Но пока наши правители – Его Величество Аурон Старскай и Его Высочество Клейс Форест, и именно они устанавливают порядки и указывают, что и как делать. И вам следует поспешить на встречу с Его Высочеством, так как вы уже опаздываете…
– Но сейчас слишком рано…
– Милорд, уже полдень. Его Высочество знал, что вы устанете с дороги и от празднования, и потому назначил Совет на более поздний час. Вам надо…
– Спешить. Да понял я, понял. Только не надо это повторять. – Лорд Флейм потянулся, выбрался из своего уютного гнезда и с трудом пересилил желание вернуться обратно – в замке было прохладно. Неужели у короля нет денег, чтобы хорошенько натопить хотя бы покои столь долгожданных и знатных гостей?
Прохлада и каменный пол, единственным теплым пятном на котором была шкура у кровати, поспособствовали окончательному и быстрому пробуждению Верда. Рыцарь предложил позвать слуг, чтобы те помогли милорду одеться, но Флейм отказался. Кое-как нацепив желто-оранжевые одеяния и завернувшись в плащ, наследник Дарона соизволил поспешить в Малый зал. Рыцарь продолжал сопровождать его.
– Сир, а почему ко мне были приставлены именно вы? Его Высочество не смог подобрать других вариантов? Я не хотел бы вас обижать, но вы мне категорически не нравитесь.
– Вчера я имел удовольствие переговорить с милордом Глейгримом, и он сказал, что всенепременно посоветует Его Высочеству приставить меня к вам в качестве помощника и защитника. Для выхода в город вам подобрали достойную свиту, но здесь, в замке, вам некого опасаться, и потому только я буду сопровождать вас.
– Ах, милорд Глейгрим, значит, посоветовал… – протянул Верд. – Любопытно, когда он успел столь сильно на меня обозлиться?
Рыцарь ничего не ответил. А Верд перебирал в голове последние события, начиная с того момента, как он покинул Файрфорт и отправился на помощь другу.
Путешествие до Кеирнхелла прошло не лучшим образом, а под конец лорд Флейм и вовсе умудрился заблудиться. Впрочем, на помощь пришел сир Тордж Проницательный – королевский рыцарь и командующий войском, которое регент отправил, чтобы закончить конфликт между Династиями. Как и предполагал сын Дарона, Зейир решил воспользоваться своим даром, чтобы уничтожить врага, – дядя совершенно не опасался, что его особый талант откроется людям, что подданные могут углядеть в предводителе чудовище из древних легенд, или возвращение Первого, что это впоследствии повлияет на весь род. Если Верд скрывался и не хотел непонимания, то брат отца, напротив, использовал пламя масштабно, с бравадой и даже приготовил для себя постамент повыше. Но каким бы он ни пытался казаться, как только понял, что проигрывает и вскоре может предстать пред королем и регентом, и, естественно, понести ответственность за все деяния, предпочел позорно сбежать.
Позволить дядюшке уйти Верд, разумеется, не мог, и его бывший враг Раял придерживался того же мнения. Они, не сговариваясь, бросились за Зейиром, через час или два случайно встретились, или, вернее сказать, Верд нагнал Глейгрима, так как сначала долго собирался и призывал вассалов, пораженных коварством брата Дарона, а после сначала отправился в противоположную сторону, спутав следы, и наткнулся только на заставу из людей Раяла. Подданные нового Проклятого короля вежливо попросили Флейма отойти, так как получили приказ никого не пускать. Верд немного повздорил с командующими, но, так как время поджимало, подчинился и направился в нужную сторону.
Встретившись, оба лорда продолжили погоню вместе.
Удача была не на их стороне. Вероятно, трус и братоубийца заранее озаботился собственной безопасностью и продумал план отступления. Несмотря на то что люди Раяла сорвались в погоню почти сразу, часть даже до прямого приказа, Зейир сумел ускользнуть. Довольно долго отряды прочесывали округу, и правители-соседи не отставали от простолюдинов. Долгая скачка в седле до Кеирнхелла, а после по непротоптанным полям, перелескам и холмам давала о себе знать, Верд тихо ругался. Он очень старался держаться достойно, но постоянно ерзал, охал и кряхтел, надеясь, что его никто не слышит.
Уже под самый вечер Раял заметил недовольство приятеля, остановил поиски и предложил возвращаться, чтобы не нервировать королевских рыцарей. Он же предположил, что, скорее всего, лордов – участников войны попросят ненадолго отлучиться из своих замков и отправиться к королю и регенту. В Санфелле им, разумеется, назначат наказание за начало войны и кровопролитные сражения, более того, начатые в неблагоприятное для этого время. О наказании пойдет молва среди простого люда, которому необходимо время от времени напоминать, что король защищает всех подданных. Также Проклятый король заметил, что неблагоприятное время – это любое, в которое от короля или регента не поступило письменного разрешения немного повоевать.
То, что правителей и преданных вассалов Династий вызовут на разговор, было понятно, как и то, что регент не ограничится в выборе наказания изъятием земель. Скорее всего, и Флеймов, и Глейгримов ждет повышение податей, обязанность помогать в освоении Новых Земель и развитии Цитадели Ферстленда. А может, в возведении замка для мудрецов на втором материке. Кроме того, Форест наверняка будет изобретать любопытные способы примирить Династии.
Верд предполагал, что основное действо развернется в Санфелле, стоит лордам прибыть, но Клейс Форест решил, что мстить следует начинать задолго до этого. Во-первых, никаких карет не было предусмотрено, ведь требовалось добраться до столицы как можно скорее. Следовательно, все время верхом, кроме редких перерывов на привал. Во-вторых, походные условия продолжались, так как никаких слуг лордам не выделяли, припасы пополняли в городах и деревнях, и были они скудны и пресны, и правителям предлагали всего два, редко три варианта – мясо или рыбу в виде похлебки, то же самое, но поджаренное на углях или вертеле и вяленое. У сиров Серого Ордена был еще один вариант, после озвучивания которого Флейм даже захотел им накостылять, – «ничего не жрать». В отношении Верда, когда тот отказался второй день подряд есть запеченную рыбу с медом, дикими грушами и тощими лепешками, которые рыцари искусно делали на разогретых камнях, этот способ решились применить – правителя Великой Династии оставили без ужина.
Добрый друг Раял Глейгрим, совершенно не любящий еду во всех ее проявлениях, решил поделиться с соседом, и обозленные непонятно почему на Флейма Серые Братья отобрали пищу и у него. Верх наглости! Верд угрожал мужам расправой, но совсем не такой скорой, чтобы в самом деле напугать.
Ту ужасную ночь сын Дарона запомнил надолго. Его живот урчал и, казалось, пытался поглотить сам себя, во рту пересохло, и лорд был уверен, что вскоре потеряет сознание от недостатка сил. Он дважды будил рыцарей и один раз Раяла, чтобы поведать о мучениях, но ослабленного мужчину никто не удосужился накормить. Верд с пару часов сходил с ума и донимал окружающих, а после окончательно устал и лег спать. Наутро он услышал про себя много нелицеприятного и местами весьма грубого. До сих пор он не мог понять, почему люди столь жестоки и невзлюбили его с первого взгляда.
Впрочем, через день воины соизволили попросить прощения, осознав, что натворили.
Под конец пути жить стало веселее, Флейм уже окончательно привык к постоянной скачке, устал жаловаться на все подряд и начал получать некоторое удовольствие от похода. Раял же с самого первого дня и до прибытия в Санфелл выглядел чрезмерно спокойным. Словно его устраивало положение дел и он не желал ничего менять. Почти ничего.
Глейгриму запретили брать с собой армию мертвецов, сир Тордж дал согласие отправляться только с небольшим отрядом, который считался личной охраной соседа Верда, остальных же пришлось отправлять охранять ближайшие замки, а часть – послать в Этернитифелл. Раял поделился с Флеймом, что это действие понятно, обоснованно, ожидаемо и при этом бесконечно несправедливо. Глейгрим понимал, что рыцари переживают за свое душевное состояние, за свои жизни и за отношение народа к подобному. Также они высказывали опасение о том, чем и как часто кормить восставших мертвых, и доводы Глейгрима об отсутствии необходимости частого приема пищи они не желали слышать.
Спокойствие и смирение Раяла поражало еще и потому, что Верд помнил, как друг перед самым отъездом был опечален. Он помнил, как тот дважды ходил к сиру Торджу, но Проницательный рыцарь остался при своем мнении и категорически отказывался пересматривать решение.
– Раял, тебе же разрешают взять с собой некоторых, – успокаивал бывшего врага Верд. Он решил, что с какой-то стороны может назвать себя счастливым, когда понял, что мертвые останутся во владениях соседа, уж про восставших из земли и собирающихся в невероятные полчища он успел наслушаться. Проверять, какие из слухов правдивы, не хотелось. Одно дело – помощники на войне, и совсем другое – за пределами поля боя.
Самолично Флейму посчастливилось не встретить ни одного результата проявления дара Раяла за весь путь от Оффелхолла до Чартауна. По дороге из Файртауна к Кеирнхеллу неживые также обошли его стороной. Лишь когда армия Глейгрима отправилась в бой, Флейм сумел разглядеть мертвых. Долгие-долгие циклы он думал, что было бы любопытно столкнуться с ними и поглядеть на причину всеобщей паники, и когда эта встреча состоялась, то взбудоражила лорда.
После, пока велись поиски Зейира, эйфория понемногу прошла, а близкое знакомство и вынужденное общение с неживыми вызвало отвращение и страх. В детстве Верд представлял их изуродованными чудовищами, обязательно с лишними руками и ногами, а в более зрелом возрасте думал, что они обязательно должны громко кряхтеть и рычать, подобно старым больным псам, на каждого встречного. Он ошибался.
Спокойные и молчаливые, они смирно стояли там, где им приказали. Всецело повиновались воле Раяла, вплоть до мелочей, что пугало еще больше. Уж лучше бы мертвые рычали.
Наследнику Дарона делалось не по себе всякий раз, стоило истуканам со следами побоев и причин смерти, с отметинами того времени, что они пролежали в земле, со следами зубов диких зверей и разложения, которое теперь остановилось, обратить на правителя Великой Династии свой взор. Среди новых подданных приятеля встречались и взрослые мужчины, и женщины, и старики, и старухи, и очень много детей. Тех, кто неспособен ходить в силу возраста, Проклятый король с собой на войну брать не стал, но трехлетние и старше, которые могли держать оружие, пополняли ряды войска.
Дети выглядели настолько жутко, что Верд, к которому приставили для охраны не только живых, но и мертвых, дабы его покой ничто не омрачало и он чувствовал себя в полной безопасности, первую ночь страдал, нервничал, ворочался и лишь под утро сумел провалиться в сон.
Через несколько дней, когда отряд отправился, мертвых осталось всего десятка четыре-пять. Раял снова предложил приставить к другу молчаливую и трудноубиваемую охрану, и тот, не найдя причины отказать, был вынужден терпеть общество мертвецов снова и снова. Не признаваться же, право, после всего сказанного и радости от пробуждения дара, что мертвецы пугают не только Торджа и других рыцарей, но и всех нормальных людей!
– Разрешили. Но не для того, чтобы я мог себя обезопасить и защитить. Лишь затем, чтобы продемонстрировать мою свиту и, соответственно, мои таланты Его Высочеству. – Голос Раяла почти не изменился, однако Флейм чувствовал, что сосед зол. Пожалуй, впервые тот испытывал подобные эмоции.
– Ты не хочешь раскрывать дара? – понял приятеля Верд.
– Разумеется, у меня нет подобного желания! – Глейгрим чуть повысил тон, однако незамедлительно взял себя в руки. – Я читал много историй, в которых к тем, кто обладает каким-либо даром, пусть он нацелен лишь на благо и безобиден, относились… по-особенному. Я могу представить, что будет, когда узнают о моем. И да, милорд Верд, я также испытываю страх, я в самом деле обладаю способностью к этому. Бояться могут все люди и животные, это нормально и заложено в нас. Если бы мы никогда не чувствовали страха, то давно бы перебили друг друга и умерли от разнообразных болезней, встреч с диким зверьем, штормов или прыжков с высоты. Страх продлевает жизнь. Потому-то у меня нет желания оставаться без моих слуг. В конце концов, они – моя безопасность.
– Мне кажется, или ты слишком привязался к этим мертвым и не думаешь, что, кроме них, тебя есть кому защитить? Или ты уже не доверяешь живым? – Лорд Флейм испытал даже некоторую обиду – он-то находился на стороне живых и не понимал, как какой-то кусок гниющего мяса, да еще и относящийся ранее к простолюдинам, может вдруг оказаться лучше и надежнее его, лорда!
– Да, ты прав, я чрезмерно прикипел к моим созданиям. Я осознаю это и принимаю. Однако же я понимаю, что они не позволят причинить мне вред, их не подкупят и не вынудят угрозами предать меня. Я знаю, что мертвые – мои верные соратники и пойдут за мной вне зависимости от слухов, они защитят мою семью, мою дочь…
– У тебя родилась дочь? – Представить Раяла отцом не так уж сложно, но дочери… Почему-то эта мысль поначалу вызвала улыбку и даже смех, но после Верд вспомнил про Олиру и тут же перестал скалиться – женщины семейства Глейгрим порой становились пострашнее мужчин. Интересно, а Олира все еще в Оффелхолле? Не вернулась ли она к своему ненавистному и скучному супругу? Может быть, она любопытствовала, как дела у бывшего пленника ее семьи? – Ты не говорил. По крайней мере, письмо мне не приходило. Поздравляю, друг! Это прекрасная новость!
– Я пока не стал никого оповещать – война. И рассказывать лишний раз о моей слабости я не желаю. Теперь я бы не хотел распространяться еще более, ведь милорд Зейир Флейм еще не пойман, а значит, пока ничего не закончено.
– Зря ты это. Очень зря! Рядом с тобой есть люди, нормальные, живые, которые о тебе заботятся, и не стоит об этом забывать. Ты изменился с нашей последней встречи, я и не думал, что ты можешь помешаться на своем даре. Смотри на жизнь проще, Раял. И прекрати ограждаться от людей и общения, одиночество еще никому не шло на пользу, а быть с ними, – мужчина ткнул пальцем в сторону одного из молчавших пробужденных соседом воинов, – еще и большую часть времени – плохо. Ты потеряешь себя и превратишься в собственную тень. Тебе хочется быть тенью?
– Разумеется, нет. Ты прав – мне стоит меньше времени проводить в кругу мертвецов, но… Я все еще не могу избавиться от чувства защищенности, которое преследует меня, пока они рядом. Этот дар придает мне уверенности в новом дне.
– А больше этой уверенности должны придавать Эйджлессы, Андерхэды и другие твои вассалы. Да хоть я, в конце концов! Я особенно. Нет, право, Раял, я был поражен увидеть в тебе такие изменения! Ты не разучился думать, но ведешь себя как болван. Озабоченный одной навязчивой идеей, упрямый, ничего не видящий перед собой осел и болван! Не понимаю…
– А у тебя, милорд Верд, все чаще случаются вспышки гнева или тоски. Твое настроение меняется из-за ерунды, как пламя свечи от дуновения ветра. Если ты распаляешься, то долго не можешь остановиться, а порой ты лишь пускаешь во все стороны искры недовольства, и более ничего не происходит.
– Я не понимаю, ты сейчас пытаешься меня обидеть или похвалить? – Верд посмотрел на пламя костра, у которого они сидели. Кроме них, вокруг не было никого: сына Дарона перестали пускать к общим кострам после того, как пламя принялось реагировать на малейшие изменения в душевном равновесии Флейма и потянулось к нелестно высказавшемуся относительно Верда сиру.
Флейм пытался объяснять, что не причинит никому вреда, но ему не поверили. Так повелось, что на вечерних привалах в отдалении разводили костер для двух лордов-врагов, отделившихся от остальных – один по доброй воле, а второй нет. Со временем этот костер стали звать Костром Избранников, а чуть погодя и Костром Изгнанников. Разводить его присуждали как наказание тому, кто более всего провинился в походе, или тому, кто проиграл на дневном привале в кости.
– Я лишь хочу сказать, что и ты сильно изменился. Тебя уравновешивает то, что ты обрел уверенность в себе и узнал себе цену…
– Я узнал?! Да я всегда это знал! – возмутился Верд, а его собеседник, не подумав извиниться, продолжил говорить:
– И я полагаю, что дар влияет в том числе и на некоторые черты характера. Быть может, со временем это сгладится, а быть может – лишь усилится. Я не нашел на этот счет почти ничего и потому могу лишь предполагать.
У Костра Изгнанников разговоры велись каждый вечер, но этот запомнился лорду Флейму наиболее всего. Он и сам замечал, что порой неразумно реагирует, бывало, что за час его настрой менялся на прямо противоположный. Сын Дарона начал подумывать, что чем-то болен. Слова любителя мертвых немного успокоили мужчину.
К концу первого цикла похода Верд окончательно смирился с новой охраной и даже начал вновь находить преимущества в их существовании. Лорд Глейгрим позволил поиграть со своими солдатиками из плоти и повелел им выполнять приказы Верда. Мертвые послушно двигались, танцевали и прыгали, устраивали поединки, протыкая друг друга копьями. Последнее не очень понравилось Раялу, совершенно не понравилось сиру Торджу, который громко высказывал свое недовольство и осуждал происходящее, и весьма приглянулось лорду Эйджлессу. Остальные лорды, все, кроме северянина, также с удовольствием проводили время за беседами, порой они умудрялись поссориться, пару раз дело дошло до драки. Поскольку их армии остались у Кеирнхелла и наверняка расходились в стоящие у границ города и замки, ожидать возвращения правителей или хотя бы весточки от них, лордам пришлось заниматься рукоприкладством без чьей-либо помощи и вспоминать детство, когда каждый учился использовать свои же кулаки.
Со стороны это выглядело забавно и веселило Верда. Он бесстыдно подначивал то одну, то другую сторону, а после наблюдал, как сначала знатные люди дерутся, а после их разнимают рыцари. Флейму не раз казалось, что сир Тордж относится к нему с нелюбовью, если не использовать более сильные выражения, хотя их первое знакомство прошло весьма гладко. Верд подумывал тогда, что рыцарь разглядел в нем прекрасного человека и рад знакомству. Чем была вызвана неприязнь, лорд не понимал, но с каждым днем она лишь возрастала. Может, из-за развлечений?
Командующий, которого назначил регент, много общался с Робсоном Холдбистом. Что он нашел в глуповатом и кажущемся слишком правильным юноше, Верд не понимал. Северянин не ценил шуток, не участвовал в веселье, придуманном Флеймом, и порой имел бесконечно воинственный вид, в остальное время походя на мученика. Это оскорбляло. Раял и тот, хоть и был привередливым и любил вести нудные и скучные разговоры, не куксился и порой позволял себе улыбаться или участвовать в очередных затеях. Уставшие от войны лорды – а из-за удивительного стечения обстоятельств большая часть присутствующих была примерно одного возраста – с удовольствием впадали в детство, от которого и так недалеко отошли: от души развлекались, смеялись, в том числе и над Робсоном, рассказывали веселые истории и делились жизненным опытом. Непримиримые враги из вассалов Флеймов и Глейгримов устраивали недолгие перемирия, чтобы не портить поход. Постепенно путешествие в Санфелл, где всем следовало предстать перед королем и регентом и оправдывать себя, переросло в нечто иное. Никто не боялся расправы. Никто, кроме Холдбиста.
Мертвецов Раяла сначала хотели оставить за стенами города, но после дискуссии, в которую вступил и Верд, защищая своего опасного врага, было принято решение проводить слуг Глейгрима в город, к замку, но не пускать внутрь. Чтобы слишком не пугать жителей, тем более раньше времени, свиту Проклятого короля спрятали в одном из трактиров, разумеется, щедро оплатив беспокойство хозяина. И еще немного накинув за молчание.
К решению лишить его охраны лорд Глейгрим отнесся более чем скептически, однако спорить не стал. Скривился, молча кивнул, посмотрел на слуг с минуту и удалился. Вместо него распалялся Верд. Лорд кричал о несправедливом отношении к правителям Династии, о возмутительном неуважении к подданным, пусть и неживым, о бесчеловечности рыцарей… Да и еще много о чем. Он не особо запоминал, что именно говорит, и возмущался скорее из-за испортившегося настроения. Впрочем, сразу же по приходе в замок – права мертвецов они так и не отстояли – представителей знати пригласили на ужин, и Флейм тут же позабыл обо всех распрях и несправедливостях этого мира, радостно уплетая за обе щеки вкуснейшие блюда и наполняя желудок вином.
Компанию им составил мелкий мальчишка и жеманный златовласый юноша, из которого манеры и изящество лились нескончаемыми потоками. Флейм долго наблюдал, как тот держит столовые приборы и кубок, поражался легкости его движений и при этом совершенно ровной спине. Словно золотоволосый проглотил палку. От неловкости, когда разглядывание могло стать уже неприличным, его спас бывший враг, кивнув на мальчишку. Верд далеко не сразу понял, что смутило Раяла, пожал плечами, но несколько раз нет-нет да и глянул на ребенка. Наконец он понял, что именно было не так – золотой змей на одеждах. А это означало, что за столом сидел наследник трона Дримленсов, Рорри, из-за которого оба рода и начали войну.
Представлять лордов сразу же, на первом приеме пищи, не стали, хоть это и было положено. Какие-то важные дела постоянно отвлекали регента, дважды он вставал из-за стола, просил гостей продолжать, а после возвращался и снова заводил беседу. Раял предположил, что мужчине интересно понаблюдать за реакцией. Он добивался чего-то и именно для этого предпочел самоустраниться и нарушить традиции.
На душе стало неспокойно, тем более что найденыш совершенно не нравился Флейму. Из-за него началась вереница проблем и смертей, из-за него начались нападения на деревни, именно из-за мальчишки Хагсон отдал свою жену простолюдинам-воинам, что в дальнейшем и привело к сражениям, во время которых, между прочим, Верд мог и погибнуть! А противостояние, в свою очередь, послужило причиной гибели Дарона Флейма. И пусть виноват в этом был дядя Зейир, а не Глейгрим, но если бы не было войны, то все сложилось бы иначе. Да, были и положительные моменты во всей этой истории, а когда дядю найдут и отрубят ему голову, станет еще больше положительного, но пока Рорри вызывал только раздражение.
Ребенок вел себя тихо, пытался вступать в разговоры, но Флейм отвечал ему грубо и резко. Так, словно именно мальчик помогал конфликту развиваться, а может, и лично уничтожил отца Флейма. Манерный юноша же, тот, что постарше, зеленоглазый и очень уж знакомый, хоть и говорил еще более завуалированными фразами, возвышенным тоном и использовал непривычные формулировки, вызывал больше доверия, и общение с ним оказалось куда приятнее. Собеседник не скрывал происхождения и сразу представился лордом Вихтом Вайткроу. Раял, казалось, узнал южанина, помнил того с Праздников и пиров, Верд тоже должен был припомнить, но куда лучше он запоминал в такие моменты красивых дам и тех, кто имел достаточно вкуса, чтобы высказывать Флейму восхищение.
Итого за столом присутствовало пять наследников Великих Династий и регент.
Для вассалов поставили другие столы, на некотором отдалении. Человек за каждым сидело побольше, а блюда туда несли подольше. Именно в этот момент Верд в полной мере ощутил, насколько он лучше остальных. Вспомнил. Возможно, на его неотразимость и чувство собственного достоинства повлияло также и количество выпитого.
Воспоминания о пережитом нахлынули на лорда Флейма, когда он проходил через холл мимо Большого зала в сторону Малого. Стража стояла у каждой из лестниц сверху и снизу, рыцари охраняли оба зала, но если внутри Большого их присутствие считалось привычным делом, то, когда сир Скучис довел Верда и тот вошел в небольшое помещение, почти лишенное свободного пространства, оказалось, что кроме лордов в нем нет никого. Провожатый также не стал заходить, а предпочел закрыть дверь с другой стороны.
Регент сидел во главе стола лицом к входу, рядом с ним расположился Раял, напротив и наискосок на стуле восседал мальчишка Дримленс. Вайткроу либо еще не пришел, либо не был приглашен на небольшую посиделку.
– Ваше Высочество, – Верд, соблюдая необходимые условности и традиционные приветствия, поклонился. – Милорды.
– Рад, что вы почтили нас своим присутствием, милорд Флейм. Прошу вас, присаживайтесь, куда вам будет угодно.
Флейм проследовал вперед и выбрал место рядом с бывшим врагом. Клейс Форест был удивлен – это читалось по его лицу, – но комментировать не пожелал. Все три лорда обменялись кивками, активнее и сильнее дергал головой Дримленс. Весь его вид выражал нервозность и смущение.
– Я позвал вас троих не просто так. У меня имеется к вам много вопросов, уверен, что вопросы есть и у вас. Ваши конфликты, похищения, войны – полагаю, всем нам не терпится разобраться в этом поскорее. Не так ли?
– Да, Ваше Высочество, – пропищал Дримленс. Он был уже высок для своего возраста, неплохо сложен, хоть и слишком худ – не как Раял, но все же, – но выражение детской наивности на лице портило впечатление. Еще не юноша, но уже и не ребенок.
– Верно, Ваше Высочество, – ответил регенту Глейгрим.
А Верда же интересовал вопрос, который он решил задать без лишних реверансов.
– А почему здесь нет лорда Робсона Холдбиста? – Флейм вспомнил и добавил: – Ваше Высочество.
– Милорд Холдбист присоединился к войне намного позже и теперь находится в подходящем его поведению месте. – Верд начал смутно припоминать, что ни за столом, ни до, ни после ужина Робсона с ними не было. Он добрался до стен замка, а затем отправился вместе с сиром Торджем и еще десятком Серых братьев в неизвестном направлении, после чего более не появлялся.
Слухи о жестокости регента начали подтверждаться. Но словно в противовес этому Клейс Форест говорил с присутствующими по-доброму, открыто и учтиво. Он походил на отца семейства, который пытается разобраться в драке своих малышей.
– И поскольку нам необходимо в первую очередь разобраться с началом конфликта, – продолжил тем временем регент, – я счел разумным побеседовать с теми, кто представлял его стороны, и, разумеется, с тем, кто стал причиной.

Раял

Утомительная подготовка к сражению завершилась, следом закончилось и само сражение, принеся несколько меньше жертв, чем могло бы, благодаря помощи Флейма и вмешательству сира Торджа. Погоня за лордом Зейиром Флеймом не была по нраву Раялу, однако сумела немного растормошить его. Присоединившийся Верд скрасил метания и поиски следов, отпустив пару-тройку весьма неприличных замечаний про своего родственника, когда того не удалось найти. Друг – теперь Раял понимал это – спас жизнь Проклятому королю и его подданным, но при этом вел себя так, словно ничего не случилось. Человек, хвастающийся, пожалуй, всем на свете, предпочел делать вид, что не совершил ничего выдающегося и ни разу не упрекнул соседа в невнимательности и доверчивости. Глейгрим был ему благодарен – признавать собственную ошибку и то, что он недооценил врага, было неприятно самому себе, а уж произносить это вслух – вдвойне.
Сир Тордж Проницательный, которого Клейс Форест прислал, чтобы завершить войну, собрал всех участников из знати, тех, кто не успел сбежать вместе с лордом Флеймом, и повел в Санфелл. Поначалу Раял опасался, что его будут донимать вопросами и расспрашивать, однако, вопреки здравому смыслу, его не трогали, не расспрашивали и предпочитали держаться подальше. Все, кроме Верда.
Вероятно, рыцарю было не до разговоров, а остальным приказали никуда не лезть. Тордж, подобно заботливой курице-наседке, на протяжении пути предпочитал оберегать союзника Глейгримов – Робсона Холдбиста. Мальчишка не успел вкусить настоящей битвы, не сделал ровным счетом ничего и, кажется, только начал понимать, куда на самом деле вмешался и что ему за это грозит. Вероятно, сир Тордж видел в юноше что-то или кого-то. Верд выдал несколько версий, однако Раял не согласился с ними – никакой родственной связи между рыцарем и Холдбистами не имелось, а учитывая, что Тордж почти безвылазно в юности находился в Санфелле, один из вариантов Флейма стоило признать несостоятельным. Разумеется, насколько мог судить лорд Глейгрим, изучавший древа Великих Династий, в которые зачастую входили и бастарды, и интересующийся делами, происходящими в королевстве на протяжении всех лет. Впрочем, может быть, он чего-то не знал.
К сожалению, отвлечение рыцаря на пострадавшего сына тетушки Эббианы не спасло Раяла от горя – мертвецов ему не позволили взять с собой. Обычно спокойный, донельзя уравновешенный и смиренный правитель рода взбеленился. После ему было стыдно, но тогда… Тогда он даже повысил голос и, кажется, угрожал командующему королевским войском. Он искал способы уговорить его, прибегал к самым странным аргументам и боролся за право быть в безопасности.
Мертвецы стали его верными слугами, любимыми подданными, преданными друзьями, важнейшими соратниками и главным достижением – так он считал. Они сделались частью лорда, и он не противился этому. Лишь супруга, дочь, мать и брат, если тот еще жив, связывали Глейгрима с миром живых и не позволяли полностью забыться. И, разумеется, друг, с которым у правителя было больше общего, чем он когда-либо мог предположить.
Семья Раяла осталась в Этернитифелле. От прочих приятелей, родственников, в том числе и от Олиры, и подданных сын Джура самостоятельно и осознанно отстранился, его почти перестали интересовать мирские дела, куда больше его влекла возможность оживить павших. Он видел в рядах мертвецов женщин и детей, видел бедных и богатых, молодых и старых, красивых и отвратительных. Он не знал, счастливы они были до смерти или нет, любили они кого-то или ненавидели, остались ли у них семьи или они были одиноки в свой последний час. Но он знал, что теперь они счастливы служить новому Проклятому королю, они получили новую жизнь, новую попытку начать с начала. Ожившие не могли переметнуться к врагам или предать, они чувствовали настроение правителя, и со временем лорд научился отдавать приказы без устали.
Раял тренировался в искусстве, доставшемся от предков, и с каждым новым присоединившимся другом понимал, что может обезопасить себя, своих близких и весь свой народ. Мысль о том, что без мертвых у него не получится ничего, начала преследовать его еще с того, первого, сражения у Кеирнхелла и с каждым разом лишь вгрызалась глубже. Он находил все больше новых подтверждений для своей теории, которые очень удачно продолжали идти прямо в руки.
Постепенно, правитель и сам это понимал, мертвые вытесняли остальное. Живые, о которых переживал Глейгрим, с каждым днем становились для него более далекими, менее понятными и продолжали отдаляться. Неизвестно, как далеко зашел бы Раял, когда он, увлекшийся собственным творением, созданиями, подчиняющимися его воле беспрекословно, пытался добиться права вести охрану с собой в Санфелл, если бы не вмешался Верд. Бывший враг, после того как вся родня осталась далеко, неустанно напоминал Раялу о настоящем мире. Он был настолько живым, что его жизнью можно было заряжать и других. И не имелось никакой надежды избавиться от его общества.
Вновь присоединившийся сосед также считал, что тащить мертвых в Санфелл не стоит, однако при сире Тордже высказывался совершенно иначе. Рыцарь сделал вид, что сдался, и широким благородным жестом разрешил Глейгриму взять с собой не более пяти десятков. Вассалы и союзники радовались, когда им сообщили о такой уступке: какой же Проклятый король без пробужденных ото сна слуг? Но правитель понимал, что это дозволение не для него самого. Тордж хотел привести к королю и, главное, к регенту доказательства дара Глейгрима. Он хотел сделать из друзей сына Джура представление, хотел демонстрировать их как экзотических зверушек из Новых Земель. При этом ограничение могло спасти жизни горожан и не позволить Глейгриму захватить королевские земли. Что такое пять десятков? Даже если мертвецы успеют увеличить войско Проклятого короля, то для этого потребуется слишком много времени. Рыцари сметут его подданных в считаные минуты…
Понимание этого сердило Раяла. Настолько, что он, совершенно не желая, поделился мыслями с Вердом и получил от него поддержку, несмотря на то что бывший враг испытывал страх перед мертвецами.
– Подумаешь, посмотреть хотят! Не стоит принимать это так близко, людям интересно. Их всегда привлекает спектакль и необычное, какие-нибудь уроды… Это я не про тебя. Ты бы и сам пошел поглазеть на что-нибудь этакое. Я ходил смотреть на дикарей, когда отцу привезли двух в качестве дара… Ах, да, ты бы не пошел. А любой другой человек пошел бы! Тем более Тордж должен отчитаться регенту, – ответил в тот день на жалобу Раяла Верд, они вновь отдыхали у Костра Изгнанников. – Может, он боится, что иначе его сочтут больным и не поверят в то, что он рассказывает. Тебе бы понравилось чувствовать себя болваном перед регентом, который над тобой смеется? Вот и ему неохота.
– Я не чувствую себя в безопасности вдали от моего войска. На меня будут смотреть как на зверька, на мою свиту будут смотреть как на чудовищ, и мне это не нравится. Я должен явиться к регенту и королю потому, что они хотят меня видеть, но без моих слуг мне кажется, что я предстану пред ними обнаженным и безоружным.
– Твой дар плохо на тебя влияет, Раял, да и выглядишь ты неважно… Ты уверен, что причина только в опасении остаться без охраны?
Лорд Глейгрим перевел взгляд на костер. Он думал, а Верд ждал молча, но не переставая чертить каким-то прутком на земле не имеющие смысла символы, пока мысли Проклятого короля соберутся в голове в единый клубок. С каждой минутой терпение Флейма заканчивалось, и пламя Костра Избранных взмывало вверх, дрова трещали, а двое вассалов даже обернулись и поинтересовались, все ли в порядке, когда костер приобрел шарообразную форму и словно набух перед тем, как разлететься ошметками пламени в стороны. Впрочем, доводить до такого не стоило. Прежде чем Раял успел заговорить, Верд вновь подал голос:
– В самом деле? Я спас тебя от дяди, отправил к тебе брата, а ты не можешь довериться мне? Мертвые, мертвые, мертвые! Заладил же. Они не помогали тебе и не оправдывали доверия, как я. Да как тебя после этого и другом-то можно называть?!
Сын Дарона и без того говорил громко, а теперь, разобидевшись, повысил тон и привлек еще больше внимания к своей персоне, а значит, и к Раялу. Лишние глаза и уши были не нужны, и потому, когда вассалы и пара-тройка рыцарей совершенно случайно стали придвигаться ближе и заниматься делами исключительно рядом с Костром Изгнанников, мертвецы, повинуясь безмолвному приказу хозяина, создали стену из собственных тел, одним только видом отпугивая любознательных.
– Они зовут меня. Все они, – почти прошептал Раял, когда зеваки удалились. Он говорил тихо, и Верду пришлось наклониться ближе. – Я слышу их, слышу их голоса… Мертвых, которые лежат в земле, там, где мы идем. Я могу почувствовать боль, которую они пережили в момент смерти, и они хотят рассказать мне о ней, о жизни и о том, что успели увидеть и услышать. Они приходят ко мне во сне, если рядом есть хоть кто-то из них. Я сочувствую им. Когда мои слуги рядом, я уверен, что со мной ничего не случится, но когда я остаюсь один…
– Но ты…
– Дай мне договорить. С тех пор как я научился призывать их и не терять от этого сознание, с тех пор как они перестали вновь умирать, когда я засыпаю или отвлекаюсь, я не оставался без войска. Я собирал его, пока шел, моя сила росла, она и теперь растет, я изучал ритуалы и историю моего рода, но теперь я остался один. Мертвецы искупили свои грехи, они обрели другую жизнь, новую, куда лучше предыдущей, и они безгрешны. Они не находятся во власти у золота, им не указывает их семья, ими не владеют страхи. Они лучше живых, ведь именно живые и умертвили их. Живые, голод, болезни и дикие звери.
– Но ты живой, как и я, как Олира и твой брат. Как все твои вассалы. Ты слишком увлекся своим детищем, Раял, и сам сводишь себя с ума. Может быть, ты думаешь, что без дара ты более ничего не можешь, но это не так. Ты успешно оборонялся от войск моего рода и до того, как тебе начали помогать мертвецы. И ты успешно правил владениями, народ уважал тебя и любил. Он и теперь остался тебе предан.
– Ты говоришь про тот самый народ, который соизволил сбегать с моих земель в твои? – Глейгрим тихо вздохнул, Верд не понимал его и, возможно, даже не пытался понять.
– Ты сам говорил мне, что это нормально. Люди боятся, и как только появляется шанс, им проще всего сбежать от опасности. Да и болваны всегда будут! От меня тоже убегали подданные, мне рассказывали об этом. Да и пусть! Где они еще найдут себе правителя, хоть вполовину такого прекрасного, как я? Ах, да, и ты тоже неплохой правитель, но если уж даже от меня пытаются держаться подальше…
Обычно кривляния либо не задевали никаких струн души Раяла, либо, если их было слишком много, раздражали, но в этот раз они помогли отстраниться от дурных мыслей. Дар, который поначалу выглядел удивительным спасением, который очаровал и должен был стать решением всех проблем, со временем стал чрезмерно влиять на настроение, моральное и физическое состояние. Странное чувство, словно он и наделял силами, и, напротив, вытягивал их из обладателя. Порой какие-то действия живых вызывали воспоминания, которые принадлежали бывшим мертвецам, чаще всего неприятные и связанные с последними часами или с самой смертью. Иногда начинало казаться, что не Глейгрим управляет даром, а дар им.
– А если в Санфелле нам будет угрожать опасность, то мы знаем, как с этим бороться, – продолжал тем временем Верд. Раял оторвал взгляд от костра и перевел на собеседника: что же в этот раз придумает наследник Дарона? – Я сожгу замок и город так, чтобы пострадало побольше людей, а ты призовешь всех, кого сможешь. Думаю, и без моего вмешательства мертвецов в городе закопано немало. Больше, чем в любых других местах. А может, и больше, чем на поле боя.
– Ты – чудовище, лорд Верд! – чуть более живо, чем до этого, произнес Раял. Поддержка, хоть и звучала ужасающе, помогала. С таким союзником и впрямь можно идти куда угодно.
– Если только немного. Право, не стоит переживать за безопасность. Куда бы ты ни пошел, можно встретить врагов, из которых в итоге получатся прекрасные слуги.
Поводов не соглашаться с последним утверждением не было, и вскоре разговор перешел на более нейтральные темы – оружие, лошади, правление, очереди просящих, которые после войны будут столь огромны, что и представить страшно. Кроме того, лорды обсуждали охоту, и именно на этом моменте Раял решил отозвать мертвецов. Постепенно вассалы вновь примкнули к правителям, беседы стали еще более обширными и скорыми, и новый Проклятый король вернулся в привычную категорию слушателей, зато Флейм предстал во всей красе и продемонстрировал навыки ораторского искусства. Ему следовало бы поучиться выражаться более приемлемо, не грубить и не говорить так много про себя и свои таланты, но люди его слушали.
К теме дара соседи возвращались еще несколько раз, однако более так долго по душам им поговорить не удавалось – свита из живых неустанно следовала за ними и находила, какими еще разговорами увлечь правителей. До самого прибытия в столицу Ферстленда Раял не испытывал душевных терзаний и противостоял зову мертвых. До тех пор пока его не лишили охраны окончательно – слуг отправили в трактир у стен замка. Если бы в тот момент, когда он должен был расстаться с пробужденными, он не сидел на лошади, которая отправилась дальше, следом за своими собратьями, то, скорее всего, не смог сдвинуться с места. Да, он сумел заставить себя отойти и забраться в седло, но на этом силы иссякли. Он несколько раз оборачивался, но никого не видел за спиной. Ворота закрылись, отрезав мертвых от хозяина, но мужчина хотел верить, что слуги услышат, как только это потребуется.
В замке и за стенами чувствовалось присутствие тех, кому также есть чем поделиться. Верд накричал на приятеля, заявив, что оживлять мертвых королей, советников и прочих значимых людей в Санфелле категорически не стоит. Когда Раял приостановился, услышав голоса, Флейм натолкнулся на него, скорее всего специально, и ощутимо ткнул в спину.
Ужин, схожий с небольшим пиром, который устроили для прибывших, после мирного похода и отдельного костра показался шумным. Слуги с разнообразными блюдами мелькали туда-сюда, вина и эль лились рекой, музыканты старались подобрать музыку на самый изысканный вкус, а беседы не смолкали ни на минуту. На этом празднике жизни складывалось впечатление, что никаких конфликтов отродясь не было и лорды прибыли скорее в гости, нежели на суд. Одна лишь деталь не ускользнула от Глейгрима и помогала ему не поддаваться настроению, навязанному красочным и горячим приемом, – союзника-северянина, лорда Робсона Холдбиста, не было за столом.
Вместе со всеми он въехал на предзамковую площадь, он спешивался рядом с Раялом, но, когда все поднимались по лестнице, рядом кузена уже не было. Где он? Потеряться он самостоятельно никак не мог, а значит, ему, скорее всего, помогли это сделать. Неужели Его Высочество в самом деле решил исполнить обещания, да еще и столь поспешно? Маловероятно, что северного правителя казнили в тот же миг, но то, что для него подготовили отдельный прием, сомневаться не приходилось.
Вместо отсутствующего северянина компанию прибывшим составляли двое других наследников земель – южанин Вайткроу и совсем еще юный мальчик с пепельными волосами, свисающими до плеч. В первые минуты Глейгрим не обратил внимания на одеяния мальчика, но когда заметил герб, то несколько минут не отводил взгляда, до тех пор пока это не стало излишне неприличным.
Дримленс.
Он сидел за одним столом со своими соседями. Рорри Дримленс, наследник Тормера, тот самый мальчик, из-за которого началось противостояние, теперь находился у регента и ел рядом с двумя представителями соседствующих и должных враждовать родов за одним столом. Глейгриму пришлось трижды указывать Верду, прежде чем тот обратил внимание и заметил золотого змея, кусающего собственный хвост.
Желание услышать историю от Дримленса охватило Раяла, он даже не думал о своих мертвых в тот момент – столь велико было стремление докопаться до правды. Однако утолить любопытство не нашлось времени – спрашивать сразу об интересующих его вещах было неприлично, а в конце, когда Раял только нашел общую тему с похищенным ребенком, ужин закончился. Слуги поспешно повели Дримленса прочь, лишая других лордов его общества. Клейс пожелал всем доброй ночи и объявил о намерении переговорить с несколькими лордами на следующий день.
Глейгрим был несколько опечален подобным исходом, но не показывал виду. Следующий час, а может, и больше, он всецело посвятил бытовым вопросам. Большинство лордов было не в состоянии самостоятельно принимать решения и выбирать себе помощников из королевского Серого Ордена: пьяны оказались почти все, а двое – чрезмерно. Особенно хорошо вино и прочие напитки полились после отхода Фореста ко сну – продолжать праздновать он никому не запретил. Как самому твердо стоящему и способному соображать Раялу пришлось взять на себя смелость помочь не только собственным вассалам, но и соседям-недругам. Пока нескольких сиров делили между прибывшими, Глейгриму хватило обменяться всего парой-тройкой фраз с одним из рыцарей, чтобы увериться в его способности совладать с взбалмошным Флеймом и оказать тому должное содействие. В полдень, когда Верд явился-таки в Малый зал по приглашению Его Высочества, лишь немного опоздав, представился шанс убедиться в компетентности и навыках избранного Раялом помощника.
Как и предполагал новый Проклятый король, Клейс Форест позвал Дримленса, Глейгрима и Флейма, чтобы урегулировать конфликт и разобраться в нем раз и навсегда. Письмо Верда, о котором Раял и знать не знал, а друг забыл сообщить, помогло Его Высочеству, по его же собственным словам, не почувствовать себя полным болваном на вчерашнем ужине после того, как он узрел приятное дружеское общение непримиримых врагов-соседей. Лишь потому, что Верд успел о многом поведать, Форест выглядел расслабленным, спокойным и знал, в какую сторону вести разговор и какие моменты требовали более тщательного рассмотрения. Дримленс держался тихо, отстраненно, словно ему было не особо интересно, кто виноват и что происходит. Регент несколько раз упоминал лорда Редгласса и весьма настойчиво расспрашивал о встречах присутствующих с ним и о переписке, так что несложно было догадаться, кого считают главным подозреваемым. Лорд Рорри же при упоминании Экрога словно скукоживался и переводил взгляд на стол. Он отвечал коротко и односложно, не проявляя никакого рвения докопаться до истины. В отличие от Верда, который, на счастье подданных и на горе врагам, вспомнил, как здорово думать собственной головой, и теперь никак не мог остановиться.
– Экрог Редгласс частенько навещал нас, сестра моего отца, тетушка моя, была его первой женой и матерью троих его детей. Он гостил у нас и когда прибыли Серые рыцари, чтобы искать милорда Дримленса, – весело заявил Флейм. Раял лишь перевел на него взгляд, лорд Форест слушал с интересом и кивал, а на лице Рорри появилась смесь обиды и недоверия. – Он редко оставался у нас надолго, они с матушкой никак не могли найти общий язык… Да с ней мало кто находил общий язык, кроме храмовников, но… Но в тот раз был, насколько я помню, дня четыре или пять. Или шесть. Говорил несколько раз о замужестве Хельги, подбирал жениха, но в итоге так замуж ее и не выдал. Не понимаю, зачем нам так часто надо упоминать лорда Редгласса и… О, вы же не думаете, что это он? Он похитил милорда Дримленса?
Почему-то, задавая этот вопрос, Верд посмотрел на соседа, а не на регента, а после догадался перевести взгляд на Рорри.
Мальчик в красном с золотым камзоле молча кивнул и снова опустил голову.
– Он похитил! О, Боги, да неужели во всем этом виноват Экрог Редгласс?! Быть не может! Я бы уж точно на него не подумал… Но зачем?
– Полагаю, у него было желание захватить чьи-то земли. Сомневаюсь, что он ссорил нас лишь из мести или праздного любопытства, – заметил Глейгрим, и регент согласился с ним.
– Дядюшка Экрог поступил плохо, но он не такой жестокий человек, как вы про него думаете, – выступил в роли защитника Дримленс. За все это время он впервые высказал достаточно длинное и связное предложение, а после еще и продолжил: – А Ниллс и вовсе не виноват! Он даже власти не хотел и земель тоже не хотел, просто так вышло.
– А кто такой Ниллс? – поинтересовался Флейм.
– Слуга милорда Редгласса. Неужто ты не помнишь его? Он постоянно что-то где-то разнюхивал и неоднократно получал от лордов ранее, его прогоняли с земель, но он каким-то чудом снова оказывался в неподходящих местах. В последние несколько лет его почти не видели, разве что один раз он сопровождал леди и лордов Редгласс на Праздник к Вайткроу. Да, запомнить его лицо очень сложно, мне кажется, хоть я и видел его с полдесятка раз, все равно смогу перепутать с любым прохожим, особенно в столице, где много людей, – пояснил Раял.
– Ах этот… – Глейгрим не был уверен, вспомнил ли Верд на самом деле или сделал вид. – Он ведь даже не лорд. И не признанный лордом бастард. Он – никто, простолюдин, обычный вояка. Если он виноват, то и думать нечего, да и говорить о нем смысла нет – казнить, и дело с концом.
– Нет! Нет, так нельзя! Вам никто не давал права казнить кого-то. Он же человек, и неважно какой – знатный или нет. А вы, – Рорри решительно вскочил на ноги и повернулся к регенту, – дали слово, что сначала будет суд и вы постараетесь сделать все, чтобы Ниллс остался жив! Вы ведь знаете, что он не виноват. И он мне верит, он знает, что я прав. А вы только… Я знал, что меня опять обманут!
Успокаивать мальчика пришлось коллективно, наконец, когда тот уселся обратно, беседа продолжилась. Присутствующие продолжили обсуждать Редгласса и сопоставлять то, что известно каждому из них, а к теме казни возвращался лишь Верд и, скорее всего, делал это намеренно, чтобы рассердить мальчишку. Почему друг не испытывает любви и уважения к мальчику, можно было понять, но чтобы настолько невзлюбить ребенка и намеренно доводить? В конце концов, не он же был виноват в случившемся.
Масла в огонь подлил еще и Клейс Форест, начав расспросы про уничтоженный Файрфорт, а затем про мертвых в трактире, про сгоревший замок Слипингвишей, пропавшего Хагсона Глейгрима и, разумеется, про то, что рассказывали о первом сражении у Кеирнхелла, когда Зейиру удалось обмануть Глейгрима и попытаться уничтожить его совместно с Бладсвордами, и про второе, события которого друг другу пересказывали участники и свидетели из рыцарей королевского ордена. Слухи расползались не только по замку и Синему городу, а по всему королевству и, по словам регента, стремились перемахнуть через море в Новые Земли.
После пары упоминаний Раялом слова «дар» и начала красочного описания Флейма о распространении огня во время ссоры с дядей Зейиром, Его Высочество прервал их и попросил Рорри покинуть Малый зал. Мальчик, который только перестал хмуриться и волком смотреть на Верда, попытался возразить, и тогда Клейс Форест лично выпроводил его, аргументируя тем, что не хочет, чтобы главному свидетелю мешала лишняя информация. На чем же на самом деле он основывался, было непонятно.
Регент внимательно выслушал обо всех приключениях, задал некоторый ряд вопросов и отпустил лордов с миром. Казалось, что он несколько растерян. Его Высочество пообещал вернуться к разговору немного позднее, но Раялу показалось, что никакого возвращения не будет. Вероятно, регент еще не имел удовольствия столкнуться с доказательствами наследия Первых или если и сталкивался, то до последнего не желал признаваться даже самому себе, не то что другим, в возможности существования дара. И его сложно было винить – маловероятно, что новый Проклятый король, не убедись он лично, смог бы принять на веру старинные легенды, давно превратившиеся в детские сказки, страшные и притягательные, но не имеющие права на жизнь.
Рорри дожидался Раяла и Верда у лестницы и сразу же поспешил к ним, едва завидев. Он нервничал, его волосы прилипали ко лбу, мальчишка откидывал пряди назад, и теперь часть их, засохнув, торчала в разные стороны.
На лорда Флейма Дримленс почти не смотрел, зато Глейгрима и вовсе осмелился схватить за рукав. Возможно, с соседом беседа не складывалась из-за схожести манер.
– Дар… Вы упоминали о даре, там, в Малом зале, милорд Глейгрим. Я знаю, что это такое. Милорд Форест не верит мне, я и не пытался ему рассказывать, но с вами я могу поделиться – у меня тоже есть дар! Я знаю, что скоро произойдет, я, я…
– Успокойтесь, милорд Дримленс. Может быть, нам лучше вернуться к Его Высочеству и в его обществе продолжить беседу? Он отвечает за вас…
– Нет! Нет, вы же тоже знаете, что такое дар. Я же говорю, у меня он тоже есть. И не только у меня – милорд Форест говорил с женщиной, с леди… С леди Шау Лоудбелл, я знаю ее, ее род – верные вассалы моей семьи. И я с ней говорил. Она тоже не обычный человек, у нее тоже есть дар, и она говорила, что может видеть другой мир глазами сына, быть как бы им, когда просыпается в его теле. Я не знаю, как это, но верю ей. Милорд Форест все знает, но не хочет никому верить. Он не поверит и вам.
– Я бы переговорил с миледи Лоудбелл, – заметил лорд Флейм, и Раял согласно кивнул. – Просыпаться в чужом теле, да еще и собственного сына, ужасно, пожалуй. Или невероятно увлекательно! Не могу решить. А если он как раз развлекается с девкой? Не повезло с мамашей этому лорду Лоудбеллу. Хорошо, что мои родители не следят за мной. – Видимо, на всякий случай Верд посмотрел сначала через одно плечо, а после – через другое. Ни отца, ни матери, ни даже дяди за спиной не оказалось.
– Да Лоудбеллы сейчас вовсе ни при чем, я хочу рассказать о другом! Я тоже обладаю этим, как вы говорили? Даром. Я вижу страшные сны, которые сбываются. Раньше видел, а теперь эти сны начинают приходить и наяву. Когда придет человек-чудовище, когда он явится с весами, он положит в одну из чаш свои слова, я видел, как он достает их изо рта и складывает. Это приговорит второе чудовище, совсем маленькое, почти лысое – я видел, он не больше котенка, – и когда его голова-шар ударится о землю – все начнется! Нам всем придет конец! Я вижу это не только во сне, но и когда не сплю. Я смотрю перед собой и вижу чудовищ и весы, я вижу качающуюся голову. Мир погрузится во мрак! Прошу вас, вы должны мне поверить, раз вы тоже одарены, вы должны. Поверьте мне! Остановите все это!
– Я тоже умею предсказывать. – Верда не впечатлил страдающий и просящий помощи ребенок. Глейгрим испытывал к лорду Дримленсу некоторую жалость, можно сказать, что он жалел всех, даже собственных врагов, однако это ничуть не влияло на принятие решений. Флейм повернулся к взрослому соседу, выбирая его более разумным собеседником. – Сейчас ты скажешь, что нам надо бы обязательно, всенепременно и без лишних свидетелей побеседовать с леди Лоудбелл. А после обязательно предложишь посетить королевскую библиотеку и прогуляться в Башни Мудрости. Ведь такого обилия древних книг, манускриптов и старых пергаментов, которые воняют жуками, сыростью, плесенью и скукой, более нигде нет. Если я возражу про Цитадель Мудрости, то ты сначала будешь рассказывать мне о направленности этого книгохранилища, а после, если мне совсем не повезет, предложишь отправиться в том числе и к лекарям. Сразу как появится время и Его Высочество соизволит нас отпустить. Путь-то не так далек, а твои верные слуги нас защитят, заодно и новых наковыряешь по дороге… А пока в нашем распоряжении совсем иное хранилище знаний, и мы просто обязаны посетить его прежде, чем делать какие-то выводы. Я все верно сказал?
– Почти, – без тени улыбки согласился Раял. – В первую очередь я бы подобрал более подходящее место и время для данного монолога.
– Я пойду с вами! – уверенно заявил лорд Рорри Дримленс. Быть может, следовало согласиться с этим и посмотреть, как из-за собственной глупости будет страдать Флейм, к которому Раял, разумеется, приставил бы мальчика.
– Это не самое интересное занятие для юного лорда. Вам и без того пришлось слишком многое пережить, милорд Дримленс, лучше отправляйтесь по своим делам, – Раял попытался быть мягким.
Рорри прищурился от злости, мотнул головой и от души топнул ногой:
– Вы меня не слушали. И без меня вы не справитесь. Но когда придет человек-чудовище, вы еще пожалеете, что не слушали меня! Никто меня не хочет слушать. – Мальчик развернулся и, бурча, направился прочь. – Глупые! Совсем… глупые, мнящие себя взрослыми… Ничего-ничего, вы еще поймете, что были не правы. Поймете, а будет поздно!

Тоб

Тоб очень хотел уйти от обманщика-рыцаря и даже собрал вещи, те, которые, как ему показалось, должны помочь выжить и добраться до ближайшего города. Несмотря на то что начал он с рвением, достойным лучшего применения, отделиться от ставшего уже почти родным сира юноша не смог. Зэуран просил его и Даффу остаться, требовал в первую очередь подумать о бедной женщине и подождать хотя бы до более или менее безопасного места, откуда можно отправить вореба регенту и принцу. Рыцарь умолял позволить ему защитить ученика лекарей и его спутницу, пока кто-то другой не возьмет на себя подобную обязанность.
Крестьянский сын и сам понял, что уходить ему вместе с сестрой короля негоже – беда могла поджидать их за каждым деревом. Как те страшные люди, у которых их отбили рыцари. А если придут сами рыцари? Только Зэуран, хоть и был лжецом, мог защищаться и умел владеть оружием. Он тренировал и Тоба, но у юноши получалось не очень хорошо. Совсем недостаточно для того, чтобы дать отпор кому-то старше его самого и опытнее юноши-оруженосца.
Вставал еще вопрос с добычей пропитания. Ученик лекарей знал некоторые травы и ягоды, орехи, коренья и то, какие ветки можно пожевать, если хочется пить, но Даффе требовались мясо и рыба, и если из речки выудить юноша что-то мог попробовать, то охота ему не давалась никак.
Решение отправляться Тоб отложил до утра, равно как и продолжение сбора вещей. А когда рассвело и стало понятно, что вокруг по-прежнему опасные леса, а поле лишь случайность и занимает совсем небольшую территорию, пришлось ждать еще. Затем начались пролески, снова поля, затем лесок, непродолжительный, но густой, и равнина, на которой не росло ничего, кроме травы и цветов. Зэуран знал, куда идти, и пытался объяснить бывшему крестьянину способы ориентирования. Тоб, все еще сердитый, не хотел слушать, но вопреки этому что-то запоминал.
Извинения от рыцаря слышать было непривычно, юноша вовсе не надеялся на них и продолжал ворчать, но на вторые сутки Зэу все же изменил своим привычкам и решился заговорить. Ученик лекарей был уверен, что ни за что и никогда не простит спутника за жестокость – он сломал жизнь Тобу и обрек его на безденежное существование, – и старался не только не разговаривать с мужчиной, но даже не смотреть на него без необходимости и не брать еду из его рук. К сожалению, добычей мяса занимался лишь рыцарь и у него же хранилась большая часть монет – свои Тоб прятал и не хотел тратить раньше времени, тем более в деревнях, которые стояли далеко от городов, там всегда цены были завышенными, а выбор был скуден. Его семья когда-то тоже пользовалась тем, что путникам больше нечего делать, и требовала втридорога за самые обычные вещи вроде хлеба или молока.
Раньше юноша никогда не думал, что окажется по другую сторону и будет сердиться на жадность крестьян. Никакие рассказы о своей деревне и семье, о сложных странствиях и голоде не помогали добиться снижения цены.
Сбежавший с острова был уверен, что в тех деревнях им встречались очень злые люди и его семья, если бы их просили путники, всенепременно уступила бы, а быть может, и отдала дешевле, чем требовалось, потому что они были куда человечнее. Родители, разумеется. Сестры скорее ободрали бы страждущих целиком и так и не дали и горбушки хлеба – их плохо воспитывали, они росли жадными и только и думали, что растащить весь дом на приданое и оставить родителей без рубашек.
Чем дольше шла небольшая группка и чем больше они нуждались, тем больше им встречалось злых и неприятных людей. Быть может, Зэуран и был плохим человеком и лжецом, но теперь Тоб понимал, что он не единственный злодей. Весь окружающий мир был таким. Только один выход виделся Тобу для побега, для избавления от дурного влияния плохого окружения и жестоких законов, не только прописанных королями, но и тех, что царили сами по себе, – стать богатым. Да, надежда получить монеты и перестать нуждаться подтолкнула юношу к помощи Зэурану, и теперь, когда он вновь вспомнил, что его мечты никогда не сбудутся, более всего хотел ударить рыцаря. Или бросить его одного. Поскольку ни того, ни другого он сделать не мог, пришлось найти себе другую отдушину и постоянно напоминать спутнику, что тот поступил некрасиво. Это сложно было сочетать с молчаливым протестом, который, за неимением других способов воздействия, объявил бывшему сиру Тоб, но слова сами по себе стали вырываться из обиженного сына крестьянина.
– Ты обманул меня. Ты лжец, – громко пробубнил он, когда собирал хворост для костра.
Рыцарь только согласился и не стал оправдывать себя.
– Ты плохой человек и не достоин хорошего отношения. Потому что ты врал нам. Ты все время обманывал меня, и Даффу тоже! И я не могу тебе доверять.
И в этот раз мужчина все молча стерпел, но Тоб не мог успокоиться и находил много моментов, когда можно было указать Зэурану на ошибки и ткнуть носом в отвратительное поведение, недостойное рыцаря.
– Ты обманул нас. Ты ничем не лучше тех мужчин, которые обидели невинную деву Даффу. Она лишилась ума! Если бы она знала, что ты натворил, и могла бы, то лишилась бы его второй раз!
Зэуран кивал и не спорил.
– Ты очень-очень плохой. Тебя не любят рыцари. Они прогнали тебя и засунули на остров, потому что знали – ты лжешь! Ты всегда таким был, а я не заметил этого…
На данное замечание рыцарь также не посчитал нужным отвечать. Ему нечего было возразить, догадался Тоб. Он продолжил то и дело возвращаться к обвинениям:
– Ты нарушаешь все свои обещания! Ты не рыцарь, а предатель. Я ненавижу тебя!
В ответ от сира не прозвучало ни слова.
– Если тебя забодает бык или на голову тебе упадет камень, мне не будет жалко. Я ненавижу тебя, совсем! Мы уйдем от тебя, и ты больше никогда нас не увидишь!
Зэуран поморщился, но опять ничего не сказал. Может, ему было все равно?
– Когда мы доведем Даффу, я все про тебя расскажу. Все узнают, что ты обманывал меня, обещал денег и выманил все мои монеты! Тьфу!
Рыцарь, несмотря на то что крестьянин порой махал руками для убедительности, продолжал соглашаться и стойко терпел обзывательства. Уже к вечеру у Тоба закончились новые варианты и он исчерпал весь словарный запас. Юноша прошелся по второму кругу, однако и это не помогло – Зэуран стойко молчал. Ругаться с молчаливым было не только глупо, но и бесполезно, так как аргументы быстро заканчивались, да и вдохновение ниоткуда не бралось. Наконец Тоб сдался.
Сир дождался утра и новой порции обвинений, на этот раз сын крестьянина и вовсе ограничился местоимениями и перечислениями всех неприятных человеческих качеств. Кажется, он повторил слово «вранье» и «нельзя» за утро больше раз, чем пальцев на руках и ногах. Ему давно уже было пора пополнить багаж знаний и выучить понятные рыцарям и знати словечки, чтобы не выглядеть глупцом, когда происходит подобное, и иметь возможность красочно высказать обидчику свое недовольство.
– Я хотел бы извиниться перед тобой, Тоб, и поблагодарить за то, что ты не оставил меня. Вы оба стали мне семьей за это время, и я не хочу вас терять, – заговорил рыцарь за обедом, когда крестьянский отпрыск мог только злобно зыркать, устав от бессмысленной ругани.
– Тогда не надо было нас обманывать, – снова взялся за старое юноша. Он уже успел остыть и не сердился так сильно, как в то время, когда узнал правду, но не спускать же все гадкому рыцарю, который так плохо поступил?
– Я не знал тогда, что вы станете для меня важны. В то время я думал только о долге, но теперь понимаю, что кроме него у меня есть и что-то другое.
– Было, – проворчал Тоб, – а теперь ничего нет. И ты сам виноват.
– Виноват. Но ты на моем месте поступил бы точно так же. И ты, и Даффа нужны мне, никогда не думал, что такое для меня возможно, но я привык к вам, полюбил… Когда мы доберемся до Его Величества, то я попрошу, чтобы он отплатил тебе за помощь и за возвращение королевы. Уверен, что если я откажусь от награды, то тебе достанется хорошая плата.
– Больше или меньше того, что ты обещал?
– Я не знаю и не хочу тебя обманывать. Скорее всего, меньше, но она обязательно будет. Если придется, я буду просить об этом и стоять на коленях перед правителем столько, сколько потребуется.
Тоб состроил гримасу – он не знал, доверять мужчине или нет. В который раз.
– Хорошо, – наконец решился ученик лекарей. – Я прощаю тебя, так и быть. Но только потому, что ты знать не знал меня. Когда это, обманывал… Еще и сам честно рассказал. Но я еще сержусь. И буду сердиться, пока ты у короля не выклянчишь чего надо. То, чего обещал! Этой, награды. Только золотом, чтобы я чего хочу купил!
– Я и не рассчитывал на другое. Помочь тебе и выполнить свое обещание для меня не менее важно, чем рассказать про травлю короля и открыть глаза на предателей. Это мой долг. А ты, Тоб, хоть я и не заслужил твоей доброты и честности, но… Пообещай, что, если я не смогу дойти с вами до конца, ты отведешь Даффу в замок. Ты расскажешь про яд. И назовешь те имена, которые называл тебе я. Мы будем повторять с тобой все, что ты должен знать, все дни, которые сумеем. Для Даффы это тоже важно. Не ради мести за брата, мне кажется… Кажется, некоторые имена отравителей, тех, кто хотел избавить земли от правителя, знакомы и ей. Пообещай мне!
– Хорошо. Я не врун и не стану обманывать. Я знаю, что это важно и для тебя, и для брата Даффы, и потому обещаю. Поэтому! А не потому, что мне надобно и хочется помочь тебе. Не хочется.
Зэуран улыбался ему, и Даффа, которая, может, и не понимала, что происходит, но чувствовала, как спадает напряжение, засмеялась, сорвала траву вместе с небольшими белыми цветочками и принялась украшать головы рыцаря и лекарского ученика. Путешествие вновь сделалось приятным.
Даффа очень привязалась к рыцарю и постоянно обнимала его, она держала его за руку и звала по имени. В какой-то момент Тобу подумалось даже, что рыцарь стал справляться с больной женщиной куда лучше него; леди, когда не сердилась, слушалась мужчину, и в душе ученика лекарей появилась некоторая обида. Ему нравилось быть нужным и полезным, а теперь он перестал быть человеком, который постоянно примирял двух путников. Сам воин тоже стал куда спокойнее, он перестал кричать на каждом углу до и после всякого приема пищи о том, что Его Величество отравили. Что-то произошло между женщиной и мужчиной, пока рядом с ними не было Тоба, но что именно, тот не знал.
– Я подумываю, что не хочу возвращаться на службу королевским рыцарем, – признался сир вечером, после сытного ужина из ухи с каштанами, травами и грибами.
– Но ты все время хотел обратно. Ты говорил, что ты рыцарь, а это навсегда. Никто и ничто не изменит тебя – так ты болтал в те дни, пока мы добирались до порта. А на острове меня и того пуще донимал! Ты ж этого… Будешь предан своему королю и делать чего надобно, чтобы служить ему верно и правильно. Чего-то такое говорил.
– Говорил. Но теперь я думаю иначе. Я не хочу снова впутываться в это гнездо разврата, лжи и предательств. Сейчас те, кто предал меня, стоят у власти – они наверняка добились своего. Даже если часть их уберется благодаря мне, кто-то останется. Мне хочется чего-то более спокойного. Например, землю и дом. И выращивать там лошадей – я всегда их любил. Семью б завел, может, детей… Обеты и все это уже в прошлом – меня ж изгнали, теперь я могу быть обычным человеком, – мужчина мечтательно закатил глаза.
Даффа сидел рядом с ним и теребила порванный край рубахи мужчины. Она упорно вытаскивала нитки, чем еще больше распускала одежду. Зэуран не ругался на нее, а Тоб сказал, что так делать нельзя. Женщина, как часто бывало, проигнорировала слова и выдернула еще одну нитку.
– Ты хочешь крестьянскую жизнь? – поразился юноша. – Ты же ее ненавидел!
– Не ненавидел, а не понимал. Но теперь я придерживаюсь иного мнения. Неужели ты думаешь, что мои желания и предпочтения не должны меняться? Время бежит, и то, что мне казалось интересным раньше, теперь перестало. И наоборот – то, что мне не нравилось, теперь стало важным, значимым и нужным.
– Но ты все время только и говорил, что вернешься. Служба и все такое. Король там, замки, кони и доспехи начищенные… Ты очень много говорил про прошлое. Так много, что я устал слушать. Ты хотел вернуть его!
– Раньше да, но теперь у меня появились совсем иные мысли.
Леди Старскай выдернула очередную ниточку. Поначалу та не хотела вытаскиваться, но довольно быстро сдалась под натиском упрямой душевнобольной.
Юноша увидел, как дыра начинает ползти дальше.
– Даффа, прекращай! Ты рвешь Зэу рубаху, и ему не в чем будет ходить! – строго сказал сын крестьянина. Женщина обиженно насупилась, убрала руки от одежд рыцаря и спрятала лицо, уткнувшись в грудь Зэурана. Мужчина обхватил ее за плечи одной рукой и начал мягко поглаживать пальцами. Движение выглядело слишком привычным.
Тоб наблюдал, как леди Старскай нащупывает вторую руку рыцаря своей, обхватывает два его пальца и сжимает. Она всегда делала так, чтобы чувствовать себя в безопасности. Тоб привык к этому и никогда не противился. Но сейчас в этом движении и в действиях рыцаря было нечто другое.
Ученик лекарей не был знатоком любви, он не успел еще обзавестись женой. А на острове его окружали только взрослые лекари, мальчики-ученики и больные люди разных возрастов. У него не было ни сил, ни времени найти себе вторую половинку, и, что важнее, у него не было никакого женского окружения. Лишь Даффа постоянно находилась рядом, но он испытывал к несчастной и слишком уже старой для него деве любовь, схожую с любовью к старшей сестре или тете, но никогда не рассматривал ее как женщину. Однако похоже, что таким образом ее рассматривал Зэуран.
Парочка обнималась далеко не так, как положено друзьям. Тоб видел похожие объятия и не мог поверить, что эти двое на самом деле способны на нечто подобное. На какие-то чувства. Отвергнутые обществом, явно не в себе, с целым пучком навязчивых идей и страхов. Тоб не знал, что и думать.
Пока юноша размышлял, леди решила оживить обстановку и тихо запела песню без слов. Сначала она только бормотала, но через пару однообразных повторений одного и того же куплета сдвинулась с мертвой точки и запела громче. Тоб и Зэуран молчали все время, пока леди не затихла. Если юноша был удивлен и смущен, то мужчина выглядел удовлетворенным. Уже стемнело, когда Даффа устала и уснула в обнимку с рыцарем.
– Я бы хотел уехать далеко ото всех городов, рыцарей и погонь, от интриг и убийств. Может, я бы и смог снова стать рыцарем, но Даффе там не придется по душе. Она должна вернуться домой, чтобы отпустить прошлое и увидеть, как наказывают ее обидчиков, но она не станет там жить. Королевский замок будет всегда напоминать ей о прошлом. Думаю, я мог бы стать крестьянином и возделывать поля, и позаботился бы о своей леди, – тихо сказал мужчина, чтобы не разбудить спящую.
– Не знаю, – пожал плечами Тоб. – Ты ничего не знаешь о том, как жить и работать с землей. А с больной женой ты ничего не сделаешь. Погубишь и себя, и ее.
– Зато знаешь ты. Ты и про поля, и про урожаи знаешь, и в ближайшем городе у знахаря бы обучиться лекарству дальше мог…
– Я хотел жить в городе. Я не хочу пахать и сажать, не хочу снова возвращаться в поля. Я хочу быть богатым женихом и свою семью. – Он бы продолжал дальше, но мужчина перебил его.
– Мы твоя семья! – воскликнул рыцарь, и женщина в его объятиях зашевелилась. Тогда он стал говорить тише: – Мы можем стать твоей семьей. Если тебе хорошо заплатят, ты сможешь получить землю и разводить лошадей или скот, а не возделывать поля сам. Это более благородно и куда более прибыльно. И невест у тебя будет целая очередь.
Юноша не знал, что сказать. Он достал из седельной сумки покрывала и переместился поближе к костру. Поначалу Тоб хотел обдумать все, предполагал, что не уснет, но провалился в сон так стремительно, что не успел бы пересчитать пальцев.
Утром Зэуран почти успел приготовить завтрак до пробуждения юноши. Даффа проголодалась и норовила то помочь рыцарю и подложить в котел трав и листьев, то зачерпнуть кипящего варева или вытянуть из него кусок. Рыцарь махал на нее деревянной ложкой, разбрызгивая вокруг содержимое котелка и сурово ругался. Тоб проснулся именно от этого.
В животе у крестьянского сына урчало, и он очень хотел последовать заразительно-дурному примеру женщины и начать руками выгребать завтрак. Но, в отличие от леди Старскай, он понимал, что обожжет себе руки и заодно получит еще от Зэурана за то, что мешает.
Наконец, когда похлебка была разлита по плошкам и Тоб влил в себя первый глоток горячего и сытного варева, а день пообещал быть солнечным, на поляну, чтобы испортить настроение, выехал всадник. Его доспехи блестели, а когда он разворачивался, юноша увидел на его плаще волчью голову. Пока ученик лекарей думал, что же делать – вскакивать и бросать миску с едой или быстро доесть содержимое и будь что будет, Зэуран уже успел швырнуть в гостя деревяной посудиной, выхватил оружие и бросился на врага.
– Сюда! Они здесь! Сюда, братья! – закричал вторженец. Он развернул коня и хотел ускакать, но ему перегородил путь мужчина. Тоб все же выбрал между другом и едой первое и поспешил на помощь. Благодаря краже в замке у него теперь тоже был меч; хоть он и плохо им пользовался, но поднять и обрушить на врага или его лошадь сил и навыков бывшему крестьянину хватило с лихвой.
– Тоб, Авит. Живо! Уходите! – Как в такой ситуации рыцарь успевал вспоминать островное имя леди Старскай, было непонятно. Женщина противилась и тянула руки к рыцарю, когда Тоб тащил ее к лошади. Он успел сунуть в сумки почти все, сразу как проснулся – рыцарь учил его быть готовым отправляться в любой момент.
Лошадь заржала и упала, а вместе с ней рухнул и всадник. Зэуран успел убить его раньше, чем тот второй раз закричал.
– Чего ж ты возишься? Тоб, садись. Да садись же! Нет, на моего, он расторопнее. Скорее! – Юноша взобрался бы на коня и сам, но мужчина подсадил сначала его, а после леди и вытащил из сумки веревку. Он набросил на женщину несколько петель, обмотал оставшееся вокруг Тоба и затянул концы. Они уже привязывали таким образом Даффу к кому-то из них, когда приходилось бежать из замка или спешить. – Скачи что есть мочи. Он вышел оттуда, а значит, тебе надо вон туда! Ни за что не останавливайся. Что бы ни случилось, не смей останавливаться или возвращаться. Ты помнишь, как отыскать замок?
– Да, ты говорил про солнце и звезды, и… Зэуран, а ты?
В тишине были слышны лишь хрипы умирающего коня, но вскоре послышался и другой шум. Казалось, что земля затряслась, и юноша не столько услышал топот и шелест листвы, сколько почувствовал. Неподалеку заржали кони.
– Скачите!
– Но ты?
– Я найду вас. Скачите!
Ученик лекарей не мог решиться, и тогда рыцарь шлепнул коня по крупу – и тот понес всадников прочь от лагеря.
Даффа обычно не понимала ничего, но в этот раз она смогла осознать, что Зэуран остается, а они уезжают. Она видела рыцаря в доспехах и, наверное, слышала разговор. Если вслушивалась.
– Тоби! Тоби, стой! Останови! – леди заплакала, дергая плечами.
Юноша обернулся и увидел, как на поляну выехал один из всадников. Зэуран уже был готов встречать врагов, и бедный конь упал, когда ему ударили мечом по передним ногам, сбросив всадника со спины. Следом выехали еще двое или трое, а дальше смотреть стало невозможно, у Тоба была одна задача – спасти себя и леди от врагов.
– Тоби, Зэу! Тоби, стой! – Женщина била юношу по спине, чтобы докричаться до него. Она попыталась слезть с лошади, не обращая внимания на то, что они несутся, но веревки, столь вовремя наброшенные рыцарем, ей этого не позволили. Она снова начала бить бывшего крестьянина: – Спаси Зэу! Там же… Они!
Тоб не хотел слышать, как женщина кричит и умоляет его. Он думал, что Дневной Свет обязательно бы помог Зэурану и не посмел бежать. Да любой герой сказок так поступил бы, и не только герой. Каждый храбрец не оставил бы в беде своего друга. В какой-то момент он и сам подумывал остановиться и вернуться, но страх гнал его вперед.
Пожалуй, леди, что продолжала бить его и молить непонятно о чем, была намного храбрее. Может быть, она не понимала, что такое смерть, боль и раны. А быть может, понимала, но уже не страшилась этого. И у нее не было выбора, в отличие от юноши она не могла повернуть и не могла броситься на помощь.
Тоб же хотел жить, а не быть героем.

Рирз

Произошедшее с сиром Итвом из Ордена пути терзало Рирза. Воспоминания, которые разум пытался исправить, никак не оставляли бастарда. Они являлись днями и ночами, а те самые чувства, которые охватили мужчину в момент погони, не поддавались описанию. Ощущение власти, невероятной всесильности, способности подчинять… В лагере в Новых Землях, как теперь вспомнил бастард, он уже испытывал подобное, но куда менее ярко. Опасения лишиться ума и желание повторить пережитое еще раз перетекли из одного в другое.
Рирз не переживал из-за смерти рыцаря или его братьев, но испытывал некоторую жалость к погибшим девушкам. Судя по всему, теми, кого нашел бастард, дело не ограничилось. Почему сиры не увидели иного способа избавиться от тел, Холдбист точно знать не мог и теперь уже вряд ли узнает. Скорее всего, причина крылась в желании полюбоваться проделанной работой, снова вернуться в славные деньки, а может, это было способом попугать будущих жертв и заставить тех делать, что скажут, или насладиться страхом… Сын Рогора не терпел подобного и категорически не желал, чтобы на его землях – он уже считал их своими – убивали женщин.
В сложные времена слабую половину населения следовало защищать в первую очередь. Тех, кто еще способен дать потомство, тех, кто в силу опыта может помочь вырастить детей, или тех, кто еще совсем юн, но после заменит первых. Каждый новорожденный мог стать землепашцем, кузнецом, лесорубом, пекарем, конюшим, плотником или гончаром. Кем угодно. Тем, кто поведет народ и правителя к процветанию.
Если бы сиры только насиловали дам, Холдбист не злился столь сильно. Он мог бы понять рыцарей, не одобрять, но простить. Открывшаяся же правда не позволяла ему успокоиться. Посланники Его Высочества останавливались еще не в одном городе по пути к столице. Полдесятка, а то и десяток городов на севере, а значит, как минимум столько же женщин и столько же будущих подданных. Следовало бы сообщить регенту обо всем, что открылось бастарду, но существовала одна весьма весомая проблема – сложно объяснить, каким образом Рирз расправился со всеми обученными воинами в полном одиночестве и что делал в том здании. Если же поведать историю от начала и до конца, то уже к середине повествования Форест будет иметь все основания, чтобы либо казнить сына Рогора, либо отправить его на остров Фейт для лечения.
Бастард в конце концов придумал выход – когда-нибудь он напишет письмо, в котором откроет большую часть правды и сообщит, что сиров отыскали его люди, устроили самосуд, а сам Холдбист наказал горожан, поднявших руку на королевских воинов. Чтобы раньше времени никто не распустил слухи, ночью ему помогли вытащить бочки. Женщин похоронили, так и не вытащив из деревянных усыпальниц, за стенами города. Старый дом заколотили, поставили крепкую дверь и повесили замок, чтобы никто не лез в него без надобности.
Беды не желали заканчиваться. Словно почувствовав, что его частенько вспоминают, регент прислал Рирзу письмо. Нервы захватчика и без того были на пределе – он убил королевских рыцарей, и неизвестно, сумел ли уничтожить всех или не заметил второго сбежавшего, того, кто оказался хитрее и после скрылся в другом направлении. Кроме того, мужчина захватил Фиендхолл и избавился от женщины, о чем тоже уже поползли слухи, – столь неосмотрительно оставленной в замке и опасной супруги Робсона, которая уже успела родить наследника и вновь ожидала пополнения. Может быть, кто-то отправил послание, в котором поведал о поступках бастарда, назвать которые подвигами было весьма затруднительно?
Неприятная новость, еще одна, свалилась на его голову, когда он спустился к погребенной родне и их супругам, чтобы, следуя традициям, выразить свое горе. Ничего подобного бастард не испытывал, но северяне пристально следили за каждым его шагом.
– Мне жаль, что леди покинули нас в столь юном возрасте, – тихо, но чтобы жена отца слышала, сказал тогда Рирз. Он надеялся вернуть расположение слишком молчаливой и взволнованной женщины. – Если бы я мог их защитить…
– Робсон не переживет горестных вестей, – леди продолжала верить в благоприятный исход.
– Думаю, дядя Ренрог тоже не обрадуется.
– Чему Ренрог не должен радоваться?
– Его жена, – Рирз махнул рукой в ту сторону, где хоронили жен младших братьев и других малозначимых леди, для них существовало несколько общих могил, и когда те переполнялись, кости отправляли в овраг за городскими стенами. Мало кто знал об этом. – Погибшая от болезни. Я чувствую свою вину до сих пор, быть может, именно я ее принес, из Новых Земель или с юга…
– Но леди Холдбист отправилась вместе с супругом на поиски Рогора.
Рирз даже забыл, что ему следует положить дары Богам на обе могилы, и швырнул все на одно надгробие.
– Он не мог ее забрать, она умерла. Страдала несколько дней, изрыгала кровь и померла. Я видел.
– То была не она.
– А кто? Она назвалась леди Холдбист, женой Ренрога. Ее видели другие люди, и они подтвердили, что это она.
– Быть может, они напутали или не пожелали открывать тебе правды. То лишь глупая придворная, думаю, она хотела обезопасить себя. – Леди Эббиана не улыбалась, но Рирзу казалось, что вот-вот она рассмеется ему в лицо. Женщина молчала и сказала лишь сейчас, потому что хотела мести? Потому что давала Ренрогу время? Или потому что не думала ни о чем, кроме Рианы и Робсона? Скорее кроме как о сыне, она всегда его любила больше, чем других.
– Благодарю за помощь, миледи.
– Робсон не единственный, кто мешает тебе. Ренрог, если займет место правителя, не даст тебе послаблений, но Робсон – добрый, благородный и способный к прощению юноша, вы можете помогать друг другу.
Ах вот почему леди столько ждала! Давала время брату мужа и его девице убраться. Неудивительно, если она подговорила девчонку назваться чужим именем, а жителей Фиендхолла – признать в ней леди Холдбист.
– Я готов к встрече с дядей, – коротко ответил Рирз, он нуждался в тишине и спокойствии, подальше от леди, чтобы не сорваться на нее, и потому направился к выходу, так и не дойдя до места захоронения придворной дамы. – Я распоряжусь, чтобы тело лишней здесь леди отправили в Храм. Там знают, что с этим делать.
Дядя так и не объявился, в последний раз его видели близ границ с Миррорхоллом. Два южных отряда из тех, что отправились на разведку, не вернулись, их либо убили, либо они заблудились и, не привычные к погоде, замерзли. Доверять подобные вылазки пришлось людям Утто Грейвула, который в самом деле держал слово и всячески помогал бастарду. Он охотно искал Ренрога, но Рирзу казалось, что куда охотнее тот ищет Рогора Холдбиста, нежели его брата, оно и понятно, убедиться, что враг мертв, лучше всего лично.
Люди вассала Бладсворда помогали нести караулы, ночами заменяли южан, чтобы те не заболевали пуще прежнего, встречали прибывающее подкрепление, слуг и обозы, доставляемые кораблями, и настолько прочно вплелись в жизнь узурпатора Холдбиста, что Рирз стал считать Грейвулов своими первыми последователями. Быть может, чуть погодя он сумеет изменить границы или и вовсе заберет владения восточных лордов себе. Лишит Бладсвордов вассалов. Такое редко, но происходило, и Грейвулы были типичным примером: некогда они являлись вассалами Холдбистов, а к Бладсвордам угодили самыми последними из Ветвей, задолго до Эпохи Королей. В каких-то легендах говорилось, что восточные правители сдвинули горы, чтобы отгородиться от северян, а в других – что Грейвулов из-за бесполезности прогнали и те отыскали себе новые владения и новых правителей.
Вернуть Холдбистам старых подданных – вполне здравая и практичная идея. Тем более что пронырливый моряк предложил заключить союз и пророчил счастливую жизнь бастарду лишь в компании с одной из своих дочерей.
Думать о жене и заниматься поисками подходящей партии было рановато, все мысли занимали вопросы, что делать с регентом и как обезопасить себя. Холдбист не желал давать волю опасениям и чрезмерно эмоционально вести диалог с Вихтом, однако понял, что это прекрасный шанс в очередной раз воспользоваться некоторым преимуществом. Вайткроу почти не изменился и зачастую оставался все тем же болваном, что и во время их знакомства. Сын Рогора успел привязаться к нему, отрицать теплые дружеские чувства было глупо, однако своей собственной жизнью захватчик Фиендхолла дорожил куда больше.
Не являться к регенту почти так же опасно, как и являться. Требовалось отправить кого-то на разведку, чтобы оставить для себя план к отступлению, и выбор пал, разумеется, на Вихта. Пара душевных разговоров – и южный правитель был готов спасать друга и первым принимать гнев регента, если таковой в самом деле имеет место быть. А при приятном стечении обстоятельств лорд успеет переубедить Его Высочество насчет Рирза, укрепит позиции бастарда, и по прибытии Клейс Форест будет готов подарить сыну Рогора титул и признать законным наследником и правителем севера. Было бы неплохо узнать в том числе и о смерти младшего брата. Незаконнорожденный отпрыск Рогора никак не мог решить, желает ли присутствовать на казни Робсона или предпочитает только узнать о ее свершении. В конце концов, нынешний глава рода никогда не делал Рирзу ничего плохого, и, не будь он помехой на пути к власти, Рирз бы оставил его в покое. Но увы.
Отправляя друга в Санфелл навстречу опасностям, бастард не чувствовал никаких угрызений совести. Почти. Он аккуратно подводил южанина к нужной мысли, медленно, чтобы тот уверовал, что сам возжелал отправиться первым и прикрыть Рирза собой. Через пару дней Вихт переубеждал бастарда, требовал, чтобы тот не рисковал, и горячо ругался с другом, убеждая придерживаться требуемого северянину плана. Некоторое волнение, что с Вайткроу что-то может случиться по пути или регент раскроет их план, присутствовало. Не меньше терзала тревога, что южного правителя обманут, ведь сделать это несложно, и он пришлет письмо о том, что можно плыть, а Рирза вместо приятной постели и изысканных блюд встретит армия Его Величества, которая сопроводит бастарда в тюрьму. И тогда уже Робсон будет решать, стоит ли являться на казнь брата или это выше его сил.
Вихта казнить не станут. Убивать отца будущих племянников рука у Клейса Фореста не поднимется – уж в этом Холдбист был уверен. Дочь Райана, скорее всего, если исходить из возраста леди Кейдс Форест и ее состояния, о котором Рирз много слышал, останется единственной девочкой этой четы. Законной дочерью, разумеется. О количестве бастардов лорда Ласса Фореста ходило множество слухов, равно как и о бастардах всех остальных членов семьи, но, несмотря на это, регент явно испытывал теплые чувства именно к Фейг, следовательно, ни в коем случае не посмеет причинить ей неудобства. Поступок Райана, когда тот отдал дочь, вопреки обетам, сыну друга, а после пожалел об этом, также мог повлиять на положение Вайткроу в Санфелле. Южанин был благосклонным – принял вдову, взял в жены, простил ее родню и вел себя чрезмерно благородно.
Жизни Вихта в столице Ферстленда ничего не угрожало – так успокаивал себя сын Рогора, – а вот у незаконнорожденного отпрыска Холдбиста, который никем не приходился Форестам и мог рассчитывать разве что на благосклонность из-за дружбы с Вайткроу и помощь в спасении Фейг, поводов для беспокойства насчитывалось несколько больше.
Чтобы точно убедить Вихта и заодно объяснить, что действовать за спиной друга крайне некрасиво, Рирз привел разговор и к тому, чтобы юноша признался в некоторых своих грехах – например, в отправлении письма Клейсу Форесту. Полного содержания послания бастард пока не знал, однако он являлся сыном своего отца и научился заводить шпионов сразу, как останавливался где-либо больше чем на пару дней. От них-то он и узнал, что гонцы были отправлены в Санфелл.
Сын Рогора полностью не доверял никому. Он просто не мог позволить себе подобной роскоши. У бастарда имелись приятели, которые знали, как предавать в нужный момент; братья, родные, единокровные люди, с которыми он жил некоторое время вместе, с которыми взрослел и креп и которые отказались от него по одной лишь прихоти отца и вмиг позабыли все хорошее, что для них делалось; слуги, помощники, защитники и многие другие, кто был полезен, но мог оставить бастарда по приказу родителя. Первым другом для северянина стал Амфи, в его преданности сомневаться не приходилось, но и полного доверия он заслужить не мог – синекожий был слишком болтлив и добр.
После водного жителя подобного отношения добился лишь Вайткроу. Его уважение и готовность помогать другу тронули сердце Рирза, а податливость южанина позволяла им управлять. По возвращении в родимый дом параноидальные мысли вновь вернулись и доверие понемногу уменьшалось. Зря или нет, должно показать время.
Время, которое бежало так быстро, что бастард не успел ничего сделать или обдумать, а уже качался на волнах вместе со знакомым капитаном-торгашом и медленно, но верно приближался к землям западного лорда.
– Опустошишь мои запасы, милорд, и мне будет очень грустно ждать тебя в Счастливой бухте. – Лайтор забрал из рук захватчика Фиендхолла кружку и умостился на палубе рядом. Оба мужчины сидели, прислонившись спиной к борту, но если Рирз подложил себе тюк с сеном, то капитан был менее разборчив и уселся на деревянный настил.
– Ты достаточно получил, чтобы набить бочками доверху весь трюм и заставить все палубы кораблей, – огрызнулся бастард. Он был не в духе. – И получишь еще.
– Если получу. Кто знает, что нас ждет на землях Старскаев? Никто… – капитан отхлебнул из кружки, поморщился, плюнул в сторону, на дощатую палубу содержимое рта и вернул сосуд обратно. – Это что еще за дрянь?
– Северный эль, по-южному разбавленный медом и соком из фруктов.
– Мерзкое сочетание! – Лайтор вновь сплюнул, хоть напитка у него уже не было.
– Его следовало бы немного подогреть и добавить четверть воды, но я не стал. Возможно, и сок нужен иной.
– Его бы это не спасло. Ни вода, ни что-то еще, – капитан еще кривил лицо, он покачал головой, протерев рукой губы. – Зря ты травишь себя без причины. С этим могут и враги справиться, ты подожди немного и лишний повод дай. Знал бы, что ты хандришь, не стал говорить про Старскаев.
– Не хандрю я. Вихт уже должен быть в Санфелле или близ него. Вскоре мы узнаем, что нас там ожидает. – Бастард хотел вновь хлебнуть эля, но капитан поднялся, решительно забрал чашу и выплеснул ее содержимое в море. – И зачем? Тебе кажется, что морю недостает красок и хмеля?
– В море проливалось много крови, но оно не изменило цвета. В море тонуло много кораблей с вином, но пьянит ветер и чувство свободы, а не соленая вода. Оно переживало многое, думаю, и твое тошнотворное пойло переживет.
Рирзу вернули пустую тару, и он скрипнул зубами. Более всего он желал разбить голову капитана этой кружкой. От ярости, которая начала его охватывать, в горле заклекотало, а внутренности словно сжались в крепкий и твердый как камень ком. Все чаще мужчина чувствовал, когда сердился – неважно, сильно или нет, – физически ощущал, как что-то внутри рвется наружу и сводит пальцы на руках и ногах. Пока это что-то подчинялось и его удавалось удерживать внутри себя, но бастард опасался думать о том, что будет дальше. Вернее, он знал о последствиях. О некоторых ему поведал Вихт, а о других он догадался сам.
– Принесу тебе нормальной выпивки. Не южные слабые женские напитки, которые называют изысканными, но вполне хорошее. Припрятано у меня от особых любителей.
Лайтор вовремя покинул сына Рогора, и тот быстро справился, вернув себе душевное равновесие, – когда источник раздражения скрывается с глаз, это проще делать.
У Рирза на душе было неспокойно. Он оставил Фиендхолл на Утто Грейвула, подписав предварительный договор о возможном брачном союзе. Он не расстраивался от того, что не станет выбирать жену самостоятельно, так поступали все лорды долгие-долгие столетия до Рирза, сейчас и будут поступать дальше. Мужчина не опасался, что бывший моряк будет действовать в угоду своим интересам и может не захотеть отдавать столицу севера обратно. В таком случае вариантов было несколько – Утто может подавиться замком, если регент настроен против Рирза, и тому придется поспешно ретироваться, чтобы прятаться в Новых Землях, или будет вынужден вернуть все по приказу регента, если сына Рогора признают законным правителем; в крайнем случае, если регент признает в Рирзе правителя, но не станет помогать решать проблемы севера, Вихт вновь может помочь другу и воспользоваться даром, чтобы захватить Фиендхолл.
Дар… и почему он не посоветовал Вихту перед встречей с регентом немного поспособствовать хорошим новостям? Пара-тройка строк, несколько мазков, и регент уже счастлив от встречи с южанином. Да, друг не очень хотел поступать подобным образом в будущем, это его выматывало и, если верить словам, притягивало кошмары и беспокойство по ночам. Но ради одного раза можно было потерпеть. Жаль, что Рирз не подумал.
В любом случае, вассалы Бладсвордов не волновали сына Рогора, куда больше его печалило, что Грейвул может переменить сторону и выступить против нового правителя севера. Бастарду казалось, что он был слишком пьян, порой чрезмерно болтлив и мог открыть те секреты, которые не стоило. То ли победа ударила ему в голову, маленькая, но долгожданная, то ли он отвык от северных напитков, то ли не рассчитывал оба раза норму… Вайткроу останавливал его, но вовремя ли? Спрашивать у моряка напрямую о своих словах мужчина опасался, не стоило привлекать лишнего внимания, сам Вихт помнил еще меньше, хоть и проявлял удивительное благоразумие, и оба лорда пребывали теперь в вынужденном неведении, опасен ли вассал-предатель восточных лордов или послужит на благо.
Вихт отправился в Санфелл уж более двух циклов назад. Они простились как братья у Рейджвинтера – небольшой деревушки с довольно внушительным трактиром, всего в полутора днях пути верхом от Фиендхолла. Обычно зимой основная часть ее жителей старалась уходить в Фиендтаун, почти у всех в городе имелась родня, а ранней весной люд вновь отправлялся в родные дома. Нередко жители пользовались своим местоположением, скупая у проходящих торговцев все ценное дешевле, чем те могли бы выручить в городе, а после подороже продавали в Фиендтауне. На разницу простолюдины неплохо жили и в холода не голодали. Большая часть идущих с портов караванщиков была рада поскорее избавиться от груза и покинуть суровое место, особенно если их не радовали ветра и грозы. Те, кто отказывался от подобной чести, вскоре жалели – гости Фиендтауна, даже торговцы, были вынуждены искать жилье, ждать в очередях, выискивать себе выгодных партнеров, платить налоги и за продажу, и за прибытие, вдобавок проводить в пути на несколько дней больше.
Традиции требовали, чтобы северный правитель провожал гостившего у него лорда до ближайшего перевалочного пункта от Фиендхолла, а если это был не единственный гость, то хотя бы до крупного тракта. Рирз не стремился демонстрировать познания в этикете, не перед кем ему пока было стараться, однако, сославшись на них, он получил почти пять дней верхом в относительной тишине и четыре ночи, три из которых провел в походных условиях – в ту сторону, с телегами, отряд двигался медленнее, чем обратно. Это неплохо сказалось на самочувствии, появилось время ни о чем не думать и наслаждаться дорогой. Вайткроу, который мог бы отвлечь друга, предпочитал кутаться и молчать, он проявлял активность лишь у костров и на постоялом дворе.
Отдохнуть и, главное, провести время в одиночестве было необходимо, так считал Рирз. Он слишком много жил в окружении людей, которые уважают его и думают о его интересах и потребностях. Вихт повлиял на сына Рогора и сделал из него компанейского человека. Нет, разумеется, и до знакомства с южанином бастард запросто вливался в общество и находил себе товарищей для игр, а после и приятелей для кутежа, однако ни с кем из них мужчина не общался дольше сезона – либо он уставал от их общества, либо они открывали сына Рогора не с лучших сторон. Либо, что случалось чаще всего, вмешивался отец, который опасался заговоров и предпочитал контролировать жизнь отпрыска и ограничивать ему количество собеседников.
По Вайткроу бастард начал скучать уже на третий день. Рирз считал, что отпустить южанина будет просто, но он, оказывается, привык, что рядом всегда есть светловолосый юноша, который глядит в рот более опытному другу. Скорее всего, в свое время Ротр и Робсон глядели на Рирза точно так же. Старшему сыну Рогора это нравилось. Ему льстило, что он выделяется, что он в чем-то лучше законных детей. Нравилось чувствовать себя старшим, этаким наставником и братом. Пожалуй, именно потому, что с отпрысками отца отношения не заладились и общение в один момент прекратилось, в Вихте бастард разглядел брата. Пусть никаких кровных уз они не имели, зато благородный, совершенно не воинственный, признающий превосходство приятеля любитель живописи, музыки и балов отлично подошел на роль родни, которой очень не хватало Рирзу. Даже с Фейг, от которой поначалу были проблемы, и мужчина ожидал еще больших, удалось не только примириться, но и наладить прочные, почти родственные отношения. Может, и впрямь стоило подумать еще раз и остаться на юге?
Но это не то, чего хотел сын Рогора. Все складывалось хорошо до сих пор, а смерть отца и вовсе виделась не меньше чем одобрением Богов, если таковые могли и желали принимать участие в жизни смертных. Останавливаться в одном шаге от победы недостойно лорда Холдбиста, а именно так должен будет вскоре зваться бастард.
– Попробуй это, – Лайтор сунул в лицо успокоившемуся Рирзу кружку, наполненную до краев. Оставалось лишь дивиться, как моряк умудрился ничего не проливать, из-за ощутимого ветра корабль качало уже который день.
– Почему ты не называешь меня, как Вихта, лордом и обращаешься ко мне как к равному? – Незаконнорожденный сын Рогора протянул руки и взял емкость с ароматным напитком. Это было не вино, и по вкусу, и по запаху жидкость разительно отличалась. После глотка тепло сразу разлилось по продрогшему телу.
Обычно мужчина не мерз, скорее напротив, но ветер и промокшая от нескончаемых брызг одежда делали свое дело. Он мог бы спуститься в трюм, но там слишком ощущался запах воинов, оружия и лошадей, да и порой его слегка укачивало.
– А ты лорд? – ехидно поинтересовался Лайтор. Вскоре корабль должен был причалить в небольшом порту Дримленсов, все было спокойно, и у капитана появилось много времени, чтобы развлекать себя разговорами. Рирз также ощущал некоторую скуку, и небольшой спор, в том числе и по поводу правильных обращений, показался ему отличным времяпрепровождением.
– Пока нет. Но вскоре я получу титул от Его Высочества и Его Величества и стану не просто каким-то лордом, а правителем севера!
– Вот когда ты станешь лордом, тогда я и буду обращаться к тебе соответствующе. Тем более я называл тебя милордом, неужто не слышал?
– Называл. Но ты говоришь со мной как с обычным моряком или лесорубом.
– Потому что пока ты никоим образом не возвышаешься надо мной, – капитан улыбнулся. – Мы два самых обычных человека. Я, правда, буду побогаче…
– Я – сын лорда. Меня признали, и мое происхождение отличается от происхождения простолюдина.
– Лорда и какой-то шлюхи. Я понятия не имею, кем были мои родители до моего рождения. Еще ребенком меня продали, и я не помню ни мать, ни отца. Мало что знаю о них. Может быть, я буду повыше тебя и оба моих родителя знатных кровей, а избавиться от меня им пришлось для спасения собственных жизней, и когда-нибудь я узнаю всю правду. И, как говорилось в какой-то там сказке? Верну то, что принадлежит мне по праву рождения.
Рирз посмотрел на Лайтора с таким удивлением, словно впервые видел его. Он уже успел столкнуться со способностью прекрасно лгать, но чтобы воображение могло подкинуть моряку такую идею…
– Я и не подозревал, что могу говорить с потомком Великих Династий, – ядовито прохрипел бастард, содержимое кружки после очередного глотка начало драть горло, скорее всего с непривычки. Пришлось прокашляться, прежде чем продолжать: – А быть может, ты и вовсе королевский родственник?
– А почему бы и нет? Вполне может быть! Сын короля и его сестры, например. Сестра Грейга Старская понесла от своего братца, все без умолку болтали про Боуэна, до сих пор болтают. Про того, который родился уродом и душевнобольным, но это ж только один ребенок. Может, она рожала от каждого из братьев и я плод этой любви. Тот, который удался, разумеется.
– Для человека со столь мерзким характером и длинным языком у тебя во рту слишком много целых зубов…
– Не думаю, что для будущего лорда считать чужие зубы наиболее приемлемое занятие. Быть может, вам предложить другие развлечения?
Нахальный торгаш продолжал скалиться, а Рирз обдумывал, выплеснуть ли остаток пойла в ухмыляющуюся морду или допить. Выбор был сделан в пользу второго.
– И раз уж мы затронули тему королей, – продолжал капитан «Коссэта», – почему главный город всего Ферстленда на территории Старскаев?
– Ты не изучал историю королевства?
– Я что, похож на человека, который станет что-то изучать? Я научился читать и писать в том возрасте, когда некоторые уже пытаются забраться на трон, чтобы делать там наследников.
– Я не подумал об этом. С чего ты вдруг решил заинтересоваться?
– Без бесед пить скучно. Как будто сам с собой сидишь. А так, может, чего расскажешь мне интересного.
– Расскажу, – Рирз хмыкнул. – Пока царила Эпоха Альянсов и короли менялись быстрее, чем перестилали постель на королевском ложе, каждый норовил показать свою значимость и провозгласить родной дом столицей. Моя Династия претендовала на трон не меньше, чем другие, а в некотором смысле и больше. Пожалуй, неинтересна борьба была только Форестам, они никогда не высказывали желания стать королями. Рабский и неблагодарный труд – так говорил какой-то там из них. И, кажется, Вайткроу – им власть надо всеми без надобности.
– Я так понимаю, не желали и Бладсворды.
– С чего бы? Бладсворды только в легендах благородные последователи Старскаев и их вечные подданные. Может, так оно когда-то и было, но не в Эпоху Альянсов уж точно. Восточным лордам не чуждо ничто человеческое, в том числе и жажда власти, и они боролись за нее так же рьяно. Я не знаю, вернее, не помню, что об этом написано, но в конце концов Старскаи сумели повлиять на многие роды. Когда пришла Эпоха Королей, лорды еще не знали, каких порядков придерживаться, и выбрали Санфелл в качестве первого временного центра королевства. Не в прямом смысле, разумеется. Но временное превратилось в постоянное. Старскаи не пожелали уступать своих прав, их род за века стал называться королевским. Думаю, месторасположение столицы всех земель также повлияло, хоть ее и пытались переносить десятки и даже сотни раз.
– Я не понимаю, почему нельзя было отыскать место, где, например, пересекаются какие-то земли, и поставить замок там. В центре. Это же разумнее.
– А где именно? Границы владений всех лордов менялись с каждой войной, заключением какого-то союза или чем-то подобным. Все перетягивали одеяло в свою сторону и считали, что именно на их земле необходимо построить королевский замок. А еще желательно в придачу доверить их роду честь управлять Ферстлендом. Поскольку согласия так и не удалось найти, Санфелл вновь и вновь оставался самым приемлемым вариантом. Решение откладывали до коронации следующего короля, и так повторялось из раза в раз, пока наконец об этом вопросе не позабыли. Теперь мало кто помнит, что по-настоящему столицу так никто и не выбрал, никаких бумаг об этом нет, а статус Санфелла, по летописям, как столицы просрочен уж сотни на две лет. Но люди привыкли. Привыкли лорды, привыкли короли, привыкли торговцы и крестьяне. Полагаю, никто даже не задумывается, что главным городом Ферстленда может быть какой-то другой.
– Может, Санфелл выбрали потому, что там был большой замок? – Лайтор проявлял интерес, а Рирзу нравилось делиться приобретенными знаниями. В отличие от моряка, он забывал отхлебывать из кружки.
– От замка в этом месте на тот момент осталось одно воспоминание – первый король из Старскаев был вынужден править, проживая в небольшом доме и устраивая церемонии на площади. Лишь его внук смог почувствовать себя полноправным королем, но, насколько я помню, спустя меньше чем сотню лет после восстановления Санфелла часть его вновь была разрушена. Повезло, что не столь значительная, но тем не менее. Замок в столице превращался в руины раз в сотню лет, и дважды, если верить летописям, на его месте оставалось лишь пепелище.
– Ты интересовался историей этого замка? Зачем?
– Нет, я специально не искал о нем никаких сведений. Но меня отправляли обучаться вместе с братьями, чтобы я не опозорил честь дома при разговоре с кем-либо, и потому многие знания так или иначе у меня остались. Засели.
Рирз мог гордиться – Лайтор умолк и не отвешивал никаких шуточек. К сожалению, долго важничать не вышло, на горизонте показался порт Дримленсов. Бастард осушил свою кружку и поднялся на ноги – правда, лишь со второй попытки.
– Расскажешь после, что ты мне налил?
– Расскажу. Уж лучше этим наслаждаться, чем травиться твоей бурдой. Хочешь поскорее узнать, двигаться нам дальше или нет? Не торопись, нам все равно нужны припасы, слишком уж много ты набрал для короля – наша еда не влезла.
– Попридержи коней с припасами, может статься, что у нас поменяются планы.
Сын Рогора сошел на берег одним из первых. Сопровождение он с собой взял, но небольшое – лишь для того, чтобы не стать жертвой любителей грабить обеспеченных людей, ни с кем вступать в споры он не планировал. Добрые люди за звонкую монету подсказали ему, где искать Главного птичника.
Статный мужчина в самом расцвете лет, с ухоженной короткой бородой, опрятный, в камзоле, на котором был вышит вореб в золотом с красным круге, закатав рукава, согнулся над ведром и полоскал в нем какую-то неприятно пахнущую тряпку. Рирз помнил, что вышитая птица являлась отличительным знаком птичников, который позволял им приобретать некоторые вещи без оплаты и проходить в замки, чтобы передать срочное или сугубо личное послание, а цвета вокруг помогали понять, какой Великой Династии служит этот человек.
– Доброго вам дня! – громко поздоровался бастард. – Любезный, где бы мне птичника Главного найти?
– Да перед вами он, Ваша Милость! – Мужчина выпрямился, бросив тряпицу на край ведра, и отряхнул руки. – Чем могу быть полезен?
– Вы? Что же творится в королевстве, если Главный птичник города соизволил самолично полы мыть?
– Так культисты ж эти повылезали отовсюду. Да милорды, что порядки наводят, также повыскакивали. А еще болезни, голод и восстания. Как всегда, когда неспокойное время. Помощники были, аж два юнца, и ученик имелся, прилежный, надежды подавал – глядеть одно удовольствие. Да куда там? Одного помощника след простыл – поди убили где, уж три цикла как. Второго – болезнь сломила, а ученик-то что сын родной был, на речи сладкие повелся, балбес, к культистам примкнул. Его, как и прочих, без разбору и суда вздернули на площади. Тело так и висит, не дали почести отдать и земле предать, как надо. Как сын был, как сын, но нет же, весь ум проклятые еретики выбили и теперь…
Мужчина снова встряхнул руками и горестно вздохнул. Рирз не жалел незнакомого мальчишку-мертвеца, да и старика тоже, но традиции и здравый смысл требовали не молчать.
– Мне очень жаль. Плохо терять тех, к кому привязался, но ты же можешь взять себе других людей в помощники и ученики.
– Не могу, Ваша Милость, – второй раз мужчина обращался так к Рирзу. Бастард не сразу понял, что, желая соответствовать предполагаемому титулу, стал одеваться в родовые цвета и в одеяния из тканей, указывающие на его положение в обществе. Это вынуждало его вести себя совсем иначе, а окружающих – уважать собеседника. По крайней мере, в полумраке помещения его вполне могли принять за советника лорда. Пожалуй, Рирз зря нацепил одеяния с гербом, рано еще для такого, но не раздеваться же в башне посреди города?
– Почему?
– Память о потере свежа. Помощника б взял, да некого. Перевелись все толковые. Бестолковые мне не нужны, я без них скорее сам управлюсь. А королю писать – так у него своих дел много.
– Попробуй, может, тебе пришлют какого-нибудь молодца посообразительнее, – посоветовал Рирз. – Да, насчет послания я и заглянул. Не приходило ли мне письма? Милорд Вайткроу отправить должен был.
– Милорду Холдбисту? Приходило-приходило. Сейчас, милорд. – Главный птичник, молчаливо признавший ошибку и сменивший обращение, открыл записи, пролистал, а после последовал к сундуку, ключ от которого болтался у него на шее. Оттуда он вынул небольшой кусок папируса, свернутый в тонкую трубочку.
Рирз положил на стол золотую монету за беспокойство и добавил к ней еще десять за молчание. Птичник ловким движением собрал их, и они исчезли в столе. Сразу же, при сыне Рогора, мужчина с птицей на одежде достал перо и большими кляксами замазал запись о полученном послании.
Бастарду не терпелось. Он развернул листок и заулыбался.

Экрог

Лорд Редгласс сидел на кровати в небольшом помещении тюрьмы для знати и не мог перестать думать о палачах и том, что они делают с людьми. Умирать боялся каждый, лишь дурак и больной, не представляющий, о чем идет речь, не испытывал страха. Экрог не отличался от любого живого и питал точно такие чувства. Он страшился смерти и не скрывал этого, но одного он боялся еще больше – попасть по приказу регента в руки мучителей.
Редгласс слышал шаги карателей за дверью; через решетки он мог видеть, как они проходят по коридорам, и был готов поклясться, что в руках каждого из них топор и плеть. Мужчина ждал, что рано или поздно палачи придут к нему, и понимал, чем для него может закончиться эта встреча. Кто бы мог подумать, что он, прославленный лорд королевства, может оказаться в таком незавидном положении? Экрог не мог поверить, что ошибался на протяжении долгого времени, не желал смиряться, не задумывался о проигрыше лишь потому, что никогда ранее не допускал оплошностей. Никогда! И все это для того, чтобы впоследствии ошибки посыпались на седеющую голову одна за другой?
Для того чтобы под старость лет его нервировало ожидание скорой расправы и неминуемой боли? Всего через пару дней он начал вздрагивать от всякого шума и бегал к решеткам по десятку раз за день. Он хотел быть готовым, когда за ним явятся.
Ночью Экрог проснулся от того, что услышал, как открывается дверь. В его новые покои кто-то пробрался – мужчина сразу догадался, что это палачи. Он понимал, что его хотят зарезать, подобно неугодному воришке, так, чтобы никто не узнал об этом. А может, регент прислал людей с ядом? Трое человек справятся с лордом и заставят того проглотить несущую смерть субстанцию, а после Форест сообщит о трагической гибели лорда в тюрьме. Редгласс не желал сдаваться без боя.
Мужественно простояв с полчаса или час, так и не рассмотрев в темноте, которую разгоняло лишь пламя единственной свечи, врагов, Экрог сполз на пол и просидел там половину ночи, готовый защищаться и сражаться до последнего. Лишь под утро, когда, по его мнению, палачи оставили свою жертву, мужчина собрался с силами и начал обдумывать и другие варианты. Быть может, регент пожелал сжечь пленника, пока тот спал, и палачи готовились к этому? Солому и хворост они должны были оставить под кроватью и вокруг нее.
Лорд выбрался из небольшого помещения, отведенного под молитвы, где он до этого скрывался, и проследовал к ложу. На колени Редгласс опустился резвее, чем юнец, умоляющий о благосклонности даму, ощупал пол, но ничего не нашел. Вероятно, он проснулся и спугнул верных слуг регента, раз они ничего не сумели сделать. Но это не конец, его не оставят в покое…
Правитель Редгласс не был мнителен, он не считал себя трусом, и долгое время уверенности в собственных силах ему было не занимать, однако неудачи верным псом следовали за ним по пятам, подобно проклятию, с тех самых пор, когда он впервые отказал в помощи Его Высочеству и не прислал людей разгонять бунты в Санфелле. Ни разу до того не ошибавшийся лорд серединных земель начал оступаться и совершать глупость за глупостью. Его разум помутился, самоуверенность затмевала настоящий ход дел, стоило лишь пойти против регента.
Клейс Форест, про которого ходило множество слухов, скорее всего в большинстве правдивых, обозлился и решил оправдать один из них – он наслал проклятия на хозяина Миррорхолла. Последним доказательством, решающим для Экрога, стал визит сира Торджа в столь неподходящее время. Рыцарь пришел не за два дня до планируемого побега и не догонял Экрога по пути к кораблям, а явился за несколько часов, когда седлали лошадей. Быть может, если бы слуг предупредили об отъезде, все сложилось иначе, но, понадеявшись на удачу, не желая раскрывать никому планов, Экрог не отдал приказа задерживать рыцарей у ворот. Подданные действовали как положено, и пусть на их лицах позже была грусть во время прощания с правителем, Экрог чувствовал злость, считая, что его предали. Редгласс был вынужден выйти к королевским псам в Большой зал. Разумеется – а иначе и быть не могло, – те явились за лордом. Мужчина в тот момент не удивился, он начал привыкать к неудачам и с каждой из них лишь больше нервничал и терял самообладание.
Ватч в тот вечер крутился рядом и, услыхав, что регент требует дядю к себе, все понял. Он был болваном во многих областях, но ускользающий титул и сытую жизнь чуял всегда. Племянник, как и предсказывал Экрог, незамедлительно решился предать лорда-правителя, но успел лишь открыть рот и произнести первые слоги. Верный слуга Эгр оказался быстрее слов и проворнее рыцарей. Он обнажил клинок и избавил мир от нового Магистра шпионажа, за что поплатился жизнью.
Сиры пытались спасти жизнь захлебывающемуся кровью родственнику Экрога, но Ватч не смог произнести ничего, кроме слов про столь желаемый титул. Он шевелил пальцами и пытался протягивать руку, словно видел трон, принадлежащий ему, и мечтал до него дотянуться.
Редгласс с удовольствием сказал бы ему на прощание пару слов, выражающих презрение и отвращение, однако все происходило слишком быстро. Появление Серых братьев лишило лорда почвы под ногами, и лишь спустя несколько дней он нашел время на скорбь по Эгру – тот верно служил еще до рождения Хэга.
Тордж зачитал требования Его Высочества и отправил войско сопровождать лорда в замок, но сам поехал куда-то еще. Возможно, пленить, чтобы после казнить очередного неугодного Форесту лорда. Редгласс заметил это не сразу, лишь во время первого привала, когда ему позволили выйти из кареты и размяться. Когда пленник сумел найти успокоение, то разговорил сопровождающих его сиров. Он желал выяснить, к чему следует готовиться, и отсутствие Торджа, уведшего с собой половину войска, лишь усиливало желание. Проницательный Серый брат, как сообщили правителю, направлялся в земли Бладсвордов по приказу Его Высочества.
Ужас, охвативший Редгласса, был столь силен, что мужчина чувствовал, как только начинающие седеть волосы медленно белеют. Он знал! Регент знал, куда собирается отправиться Экрог, он знал обо всех переписках с Ветвями, он знал о готовящемся корабле… Он знал все! Молва приписывала Клейсу Форесту невероятное, однако теперь Экрог догадывался, что это не глупости и сплетни. Быть может, Его Высочество на самом деле Первый, посланник Богов? Или существо, превосходящее всех смертных людей, и знатных, и из простого народа. Регент прознал о плане и отправил воинов, чтобы лишить правителя шанса на побег.
Про Клейса Фореста не зря говорили повсюду. Его называли благородным и справедливым, хитрым и расчетливым, могущественным и самоуверенным, добрым и отзывчивым, бессердечным и непоколебимым. Поговаривали, что нынешний правитель, тот, что на самом деле сидит на троне, проклят. Утверждали и что он отмечен Богами, а некоторые заявляли, что Форест полубог. Мнения расходились в том, кто же из всемогущих стал его родителем.
Экрога ранее веселили подобные заявления, он искренне смеялся над глупым народом. Бывало, он высказывался таким образом и относительно регента, однако осторожно выбирал компании, в которых возможно злословие. Быть может, кто-то из приближенных все же имел неосторожность проболтаться или же, напротив, намеренно поведал Его Высочеству об услышанном?
Мысли о Бладсвордах не покидали Экрога. Он мог бы предположить, что в его доме завелись враги, шпионы, хоть тот же Ватч с легкостью и, можно сказать, даже с охотой предал бы лорда, тем более за титул, богатства или хорошую должность в Санфелле. В таком случае удивительные способности регента превращались в умение пользоваться информацией и просчитывать наперед ходы противников. Однако всю жизнь занимающийся выведыванием тайн и секретов, Экрог прекрасно понимал, как огородить себя от подслушивающих и подсматривающих. Он обращал внимание на слуг и стражу и большинство по-настоящему важных переговоров предпочитал проводить без свидетелей. Лишь ограниченное число людей, в которое ранее входил и Ниллс, знали о намерении лорда сбежать.
По пути в Санфелл хозяин Миррорхолла сумел расположить к себе воинов. Убедить мужей помочь сбежать прикидывающемуся невиновным пленнику не удалось, но он сумел узнать, что лорд Дримленс у регента. Рыцари рассказали, что в один из дней Форест отправил отряд; вероятно, регент дал ему четкие распоряжения, и спустя два цикла рыцари привезли похищенного два года назад наследника западных земель.
Редгласс безмолвно поражался, пока его доставляли до столицы, а в тюремной камере, одной из тех, что предназначались для лордов, горестные мысли становились лишь отчетливее и навязчивее с каждым проведенным в четырех стенах часом, пока не достигли своего апогея и не вынудили Экрога пугаться любой тени. Он понимал это, но ничего не мог с собой поделать.
Продолжая подозревать неладное, правитель более не желал садиться на кровать, он не видел хвороста, но это ничего не значило. Форест мог слишком многое, а проклятие, которое он наслал на неугодного мужчину, никуда не отступило.
Уже после рассвета к милорду, продолжающему бродить по небольшой комнатке, заявились слуги и двое придворных из верных Клейсу. Они сообщили, что в этот день должен состояться первый суд и мужчине следует умыться и переодеться.
То, что Экрога не станут казнить, пока вокруг слишком много свидетелей, и то, что есть шанс получить оправдательный приговор, вселило немного уверенности в лорда. Еще лучше он почувствовал себя после теплой воды и в чистой одежде.
В Большой зал, где должно было состояться заседание, Редгласс прошел с небольшим сопровождением, один из слуг последовал с лордом до предназначенного провинившемуся места и сообщил, что будет рядом, если что-то потребуется. Кроме Экрога на скамье для обвиняемых сидел и закованный в кандалы темноволосый юноша. Лишь однажды он поднял голову, и его зеленые глаза, показавшиеся заплаканными, оторвались от разглядывания пола. Он напоминал убитого приятеля – Рогора, молодого, когда тому едва исполнилось шестнадцать, – соседи часто бывали друг у друга, их отцы поддерживали хорошие отношения. Но правитель Холдбист выглядел достойно до самой смерти, уверенным, сдержанным, бесстрашным. Этот же мальчишка, в лишенных гербов одеяниях, слишком грубых и простых для знатного человека – разумеется, Экрог узнал Робсона, хоть и не сразу, – был напуган и жалок. Понял ли последний сын Рогора, кто стал его соседом, или нет, Редгласс не разобрал, юнец был поглощен самим собой.
На стульях с высокими спинками, тех, которые располагались на пьедестале немногим ниже трона, восседали лорды. Одного взгляда на них Экрогу хватило, чтобы страх сковал его и в горле пересохло. Верд Флейм что-то вещал Раялу Глейгриму, Рорри Дримленс обиженно смотрел на Редгласса и сидел, обхватив одной рукой другую, рядом со златовласым юнцом, разодетым в зеленые с белым одеяния. На груди у того красовалась птица.
Вайткроу прибыл на суд. Он покинул север и проделал долгий путь, а значит, Форест не станет останавливаться. Рядом с златовласым Вихтом расположился средний сын Мертора Фореста, Ласс, – единственный, кто выглядел более или менее добродушно. Он склонил голову, приветствуя Редгласса при встрече, и пожелал тому хорошего дня.
Лорды Андерхэд, Эйджлесс, Фейриблум, Вилстронг, леди Лоудбелл и другие представители Ветвей и Малых Ветвей, включая даже Лавстормов – вассалов Редгласса, расположились на стульях по обе стороны от возвышения. Рядом с ними, на одной из скамей, сидели командующий Шинфортом, несколько рыцарей, какие-то крестьяне в одеждах с заплатками, пара приличного вида мужей, несколько смутно знакомых женщин и… Ниллс.
Предатель, который раньше был почти что членом семьи и Магистром шпионажа, все время пристально смотрел на мужчину, и от этого становилось не по себе больше, чем от осознания происходящего. Вид надменного Клейса Фореста лишь дополнял картину. Экрог был вынужден признать, регент и впрямь сотворил нечто невообразимое – заполучил Ниллса, вернул Рорри, собрал лордов и подданных лорда Редгласса, настроил их против правителя… Словно знал, что и как делать. Словно специально собирал доказательства вины хозяина Миррорхолла. Такое обилие свидетелей, и особенно знати, свидетельствовало о том, что регент желал закрыть вопрос и сделать это раз и навсегда. По всем правилам и законам избавиться от неугодных.
Единственным непонятным моментом для правителя было наличие сына Рогора, да еще и в кандалах. Ротр был мертв, а Робсон никоим образом не был причастен к деяниям Экрога, кажется, они виделись года два назад, еще до похищения Рорри, Холдбисты останавливались в Миррорхолле на обратном пути после Праздника лета. Лишь под самый конец Редгласс понял, в чем вина Холдбиста – лорд нарушил указ Его Высочества и поспешил на помощь Глейгримам. Экрог сам рассказывал об этом Рогору, он же и предполагал недобрый исход для юноши, но трепет перед Клейсом Форестом мешал верно мыслить.
Как начался суд, Редгласс не помнил. В какой-то момент он осознал, что люди, один за другим, начали рассказывать обо всех его смертных грехах, не было ни одного, кто не высказался, кроме Ниллса, прибереженного напоследок, и Рорри. Мальчишка смотрел взглядом брошенного щенка на лорда, и когда Форест попросил его выступить, отказался. После более настойчивой просьбы регента Дримленс что-то промямлил, а после и вовсе вскочил на ноги и выбежал из Большого зала. В этот момент Экрог, впервые за долгое время, испытал некоторое облегчение. Без западного правителя регент маловероятно сумеет обвинить Редгласса хоть в чем-то и доказать причастность к развязыванию войны. Экрог бывал у Дарона в удачное время? Они давно общаются и наведываются друг к другу, вернее, наведывались. Рорри видели в Шинфорте? Вероятно, командующий перепутал, и если он поймет, что его правителя могут оправдать, то сразу же откажется от любых слов, он и без того испугался, когда увидел Экрога на скамье. Ватч не мог подтвердить ни одно деяние родственника, так как был мертв, Эриза ни за что не станет доносить на мужа, да и Клейс не пожелает тащить женщину, которая ждет ребенка, в Санфелл. Только один Ниллс мог все испортить, но никто не поверит простолюдину и слуге – мало ли что вынудило того обозлиться.
Бывший Магистр шпионажа вскочил со скамьи, чтобы последовать за Рорри. Рыцари не хотели отпускать его, но регент дал «добро», и Ниллс быстрым шагом вышел из зала. Все молчали, а Экрог про себя готовил оправдательный монолог – он более всего боялся слов бывшего пленника, даже больше, чем раскрытия планов, которым мог угрожать восставший слуга. Если обстоятельства сложатся удачно, то вскоре Редгласс сможет поехать домой. И как только он освободится, он не остановится, пока не уничтожит Ниллса, Куора и всех родственников этой семейки. Надо было сделать это еще много лет назад. Сколько же прошло с тех пор? Пятнадцать зим? Хэг еще не успел родиться. Семнадцать?
– Милорд Дримленс, – улыбнулся Его Высочество, и Экрог обернулся. Ниллс привел лорда обратно, глаза мальчика были красными, и он не смотрел на похитителя. – Я рад вашему возвращению. Вам лучше?
– Да, благодарю, ми… Ваше Высочество.
Ниллс вернулся на скамью, а мальчик подошел к своему месту, но не стал опускаться. Он смотрел в пол перед ногами Экрога и за все время, пока не пришла пора уходить, так и не поднял взгляда.
– Я хотел бы рассказать… Дядюшка, то есть милорд Редгласс, действительно приказал меня похитить. По его вине убили моих подданных и дя… Советника Уоррка тоже. Я жил в Миррорхолле, я был пленником, и милорд Редгласс говорил, что это нужно для моей же безопасности. Милорд Редгласс что-то делал для войны Династий Флеймов и Глейгримов – однажды я случайно подслушал его разговор. Он говорил про леди Глейгрим. Он говорил, что ее надо напугать, напасть на нее и придворных леди.
– Милорд Дримленс, а с кем говорил милорд Редгласс? – поинтересовался лорд Глейгрим.
Ниллс был повязан с Экрогом, и уж если лорда отправят на плаху, то туда же последует и бывший слуга. Редгласс хотел, чтобы Рорри посодействовал казни, и ждал, что мальчишка назовет имя. Но вместо этого тот лишь пролепетал:
– Я не смог разобрать… Я не помню.
Хотелось закричать и рассказать, что Рорри врет, но это означало бы признаться как минимум в этом разговоре, и потому правитель лишь поджал губы, а после произнес отчетливо и коротко:
– Вздор.
– Милорд Дримленс, – вновь выступил регент, – продолжайте.
– А когда милорд Редгласс решил, что я плохо себя вел, то он отправил меня в Шинфорт. А я не хотел отправляться в Шинфорт, потому что у меня появились друзья. Я дружил с Хэгом, и с Хельгой тоже. Я хотел остаться с ними. Особенно с леди Хельгой, она хорошо ко мне относилась и учила, как защищаться…
Лицо Экрога вытянулось. Рорри посмел упоминать детей, это было недопустимо. Если дети дружили с Рорри, то они должны были хотя бы догадываться, кто с ними общается. Может быть, это пропустят мимо ушей? Но регент заострил внимание на словах лорденка:
– А дети милорда Редгласса знали, с кем они общаются?
– Милорд Редгласс называл меня своим племянником. Но я говорил друзьям, кто я на самом деле. С Хэгом мы учились вместе, и я рассказывал ему легенду о Первом из моего рода.
Экрог крепко обхватил пальцами одной руки пальцы второй – он не должен показывать никакого волнения.
Ниллс должен быть счастлив, что Рорри необдуманными словами мог уничтожить всю семью ненавистного слуге правителя, но выглядел он не менее встревоженным, чем Экрог. Бывший сторонник выступал спокойно, говорил лишь по делу и, когда его спрашивали, всячески избегал упоминания Харга, Хельги и Хэга, равно как и Эризы. Если поначалу он вещал о том, что должен был помогать во всех деяниях хозяину Миррорхолла, то после того, как регент самолично переспросил его и переформулировал одно из предложений, удивительно быстро превратился из сообщника и помощника в спасителя лорда Дримленса. Ниллс не отрицал, что служил лорду, но позабыл упомянуть обо всех своих деяниях – начиная с убийства Уоррка и похищения Рорри и заканчивая уничтожением рода Гринбир.
Из бывшего Магистра шпионажа сделали идеального человека, спасителя и героя, который преодолевал множество трудностей и приложил немало усилий, чтобы вернуть домой несчастного потерянного ребенка, пусть и спустя два года. Из союзника он превратился в жертву интриг Редгласса, из верного соратника – в послушного исполнителя хозяйской воли.
Экрог же категорически отказался признаваться в грехах. Он отказался и выступать с какой-либо речью, обвинив присутствующих в подтасовке доказательств, в нечестности, в запугивании мальчика и даже в том, что напугали его бедную жену, чем вынудили его как супруга и мужчину беспрекословно последовать в Санфелл, не спрашивая ни о планах, ни о самочувствии. Редгласс громко поведал о своем неудовольствии слышать какие-то отвратительные и полностью надуманные факты, лживые заверения обиженного на него слуги, и еще более не приемлет осуждения его достойных и невинных отпрысков. В конце лорд весьма эмоционально и театрально потребовал немедленно вернуть его в камеру, так как более ему нечего делать в Большом зале среди лжецов, трусов и предателей.
Редгласс сумел гордо прошествовать по залу, спуститься по лестнице и доковылять почти половину пути, когда силы покинули его. Ноги задрожали, и лишь благодаря рыцарям он не упал спустя несколько шагов. Хорошо, что в тот момент его уже не видели. Только тогда, опираясь на руку кого-то из Серых, Экрог немного дал волю эмоциям и выругался такими словами, которые правителю произносить ни в коем случае не разрешается, особенно в обществе дам. По-настоящему же испугаться лорд позволил себе лишь в новом доме – камере, напоминающей покои. Суд закончился ничем, а значит, должно будет состояться еще одно, а то и несколько слушаний, на которых будет решаться судьба правителя. Не было еще случая, чтобы всего за одно заседание лордов и командующих был вынесен окончательный приговор. Тем более побег Рорри и отказ Экрога участвовать в балагане заставили многих лордов задуматься о честности регента. По крайней мере, Редглассу хотелось в это верить.
Палач возвестил о том, что завтра должно будет состояться еще одно слушание. Клейс Форест торопится, будто за ним гонятся. Редгласс не соизволил ничего ответить мастеру топора и веревки, и тот добавил, что с утра к Экрогу придут, как и в этот раз, чтобы помочь ему умыться, одеться и подготовиться к встрече с лордами.
– Никакого уважения, – только и ответил Экрог, ни к кому не обращаясь. – Не будет принятых четырех дней, чтобы люди успели поразмыслить. Возмутительно!
– Прошу прощения, милорд Редгласс, я передаю то, что мне приказано.
– Мне передает палач. Палач! Отчего же с такими нравами меня попросту не забить камнями на площади или, еще лучше, прямо здесь?
В этот раз ответа не последовало. Палач пожал плечами, раскланялся и ретировался. Возмущения Редгласса не были безосновательными, это должны понимать все. Взвинченный и чувствующий невероятную усталость правитель сел на кровать и сконцентрировал взгляд на одной точке, чтобы привести мысли и эмоции в порядок. Он желал продумать предстоящую речь, чтобы перетащить на свою сторону столько лордов, сколько получится. Лавстормы и Твинглимы, несмотря ни на что, поддерживали правителя. Две Ветви и три Малые Ветви Бладсвордов приняли сторону Редгласса еще до слушания и не меняли мнения. Скорее всего, следовало благодарить Эризу и добрые отношения молодой леди с народом. Три Ветви Вайткроу и две Флеймов перешли на сторону Экрога в процессе общения. Лоудбелл горячо поддерживала Рорри и пламенными речами сумела переманить себе в поддержку еще три рода запада и два королевских, из тех, кто сомневался. Два северянина и вовсе заявили в голос, что верить простолюдину-слуге и ребенку, которого этот слуга долгое время тащил за собой, глупо. Шанс на спасение был.
Экрог мог бы и обрадоваться сделанному выводу, но через два часа после суда к правителю пожаловал гость, которого он совершенно не желал и не ожидал увидеть, – Ниллс.
Бывший слуга не заходил в камеру, он остался стоять за дверью, и двое рыцарей охраняли лорда и Магистра друг от друга.
– Чего тебе надо, предатель? Понимаю-понимаю, позлорадствовать. – Редгласс с удовольствием бы плюнул в лицо бывшему помощнику, но решетки на окошке в двери мешали это сделать. – Я всегда дорожил тобой, ты был моим верным соратником, моим другом, и ты решился предать меня. Меня! Человека, простившего тебе все прегрешения, приютившего тебя. Я отмыл тебя, дал тебе работу, цель в жизни, я дал тебе семью – свою семью!..
– Я знаю про леди Вархелп и мою мать, – коротко ответил мужчина. Он выглядел, как всегда, непробиваемо-спокойно и отстраненно. Сердце хозяина Миррорхолла на миг замерло.
– Не понимаю, о чем ты говоришь. Леди, которую обесчестил твой отец и вы с братом, отправили на остров Фейт. Бедняжка не смогла пережить позора! А твоя мать, как мне помнится…
– Я все знаю. – Ниллс и Экрог смотрели друг на друга с одинаково непроницаемыми лицами. Подумать только, ведь это он помогал в свое время гаденышу стать таким! Знал бы лорд тогда, к чему это приведет… – Я встретил леди Вархелп у Гринбиров, и она мне обо всем рассказала. Я нашел среди ваших придворных ее брата, и под Миррорхоллом он тоже вспомнил все.
Гринбиры. Провалились бы они под землю, проклятые Гринбиры! Для чего они притащили к себе глупую женщину? Почему брат, как и было решено, не отправил ее на остров? Через несколько лет планировалось, что она случайно выпадет из окна или подавится, что нередко случалось с больными.
– Ты много лет служил мне, и я относился к тебе как к другу. То, что могло быть в прошлом, в прошлом и должно оставаться, – уклончиво ответил Редгласс.
– Из-за вас мы с Куором видели смерть отца. Наша мать не выдержала горя и покончила с собой, а быть может, это тоже был ваш приказ – я не знаю. Все это время мы старались оправдать ваше доверие, мы верно служили вам, человеку, который повинен во всех несчастьях нашей семьи. Я знал вас как спасителя, и лишь после той встречи я понял, кто вы на самом деле. Всю жизнь вы играли людьми, я знал это, видел, помогал вам. Потому что не мог представить, что мы с Куором – главные ваши марионетки.
– Ты цепляешься за прошлое, – снова повторил Экрог. – Чего ты хочешь? Чтобы я исправил его? Так я не смогу, даже если пожелаю этого. Чтобы я попросил прощения? Я не стану пресмыкаться перед простолюдином. Ты думаешь, что отомстишь мне и останешься цел? Нет. Ты последуешь за мной на площадь и тоже попадешь в руки палачей. Не сейчас, позже, когда перестанешь быть нужен. Предателей терпят, лишь пока они приносят пользу. Но сейчас про тебя не сказал ни Рорри, ни Форест. Ты помогаешь регенту. Что ты сделал для того, чтобы я оказался здесь, а ты – за дверью?
– Был честным. Я советую и вам быть честным. Признайтесь в своих деяниях – это единственное, чего я хочу, – и понесите свое наказание.
– Ох, разумеется, если ты так говоришь, – Редгласс закривлялся, словно ему вновь было двенадцать. – Всенепременно!
– Если вы хотите спасти своих детей, то вы должны. Рорри не хочет их выдавать, он лишь рассказывает правду. Я также могу рассказать всю правду. Всю. Тогда ваших детей – всех, кроме, может быть, еще не родившегося, – и вашу молодую супругу ждет наказание. Они знали, они понимали, что происходит, но ничего не предприняли. – На лице хозяина Миррорхолла отобразился страх. – Или же я могу помочь вам. Я переговорю с Рорри, и он скажет, что перепутал. Он запутался и на самом деле ничего не говорил детям или упоминал только Хэгу, как приятелю, но тот не поверил и посмеялся над племянником отца. Да и что решает еще совсем мальчишка?
– Ты не посмеешь обвинять моих детей и Эризу! Они ни в чем не виноваты и ничего не делали.
– Они все знали, милорд Редгласс. Так же как и я. Эриза помогала вам, я уверен, что доказательства найдутся. Хельга взрослая леди, а Харг – взрослый наследник. Решайте. Вам в любом случае не удастся спастись, Его Высочество не позволит вам избежать наказания. Из Санфелла живым вам не выбраться, даже если вы убедите всех лордов выступить на вашей стороне. Оправдательный приговор не спасет вас от смерти. Но вы можете спасти от расправы вашу семью.
Ниллс ушел, и Экрог остался наедине с тревогой и злостью. Минуты тянулись за минутами, а ужас, засевший в груди лорда Редгласса с первыми же словами Ниллса о семье правителя, не уходил, а только разрастался, как будто пожирая тело кусочек за кусочком. К середине бессонной ночи Экрог уже не мог думать ни о чем, кроме того как будет улыбаться регент, получи он возможность изжить весь род из серединных земель. Наверняка он уже знает, кого отправит туда править, а может, заберет все себе.
Стоило пленнику закрыть глаза, как перед его взором представали картины того, как Серые привозят его детей в столицу, прямо к стенам замка, под которыми специально для этого установили помост. С возвышения бесстрастно взирает палач, опирающийся на свой топор, пока еще не напившийся крови Редглассов…
На следующий день не спавший всю ночь правитель уже видел единственный выход в признании. Рорри отказался от слов про детей пленителя; он в самом деле заявил, что, должно быть, переволновался, а теперь смог сосредоточиться и вспомнить – он не назывался детям. Лорденыш говорил про Династию Дримленс лишь единожды, на уроке с Хэгом, и рассказал легенду, но младший сын Редгласса только посмеялся над ним, из-за чего дети всерьез поругались в тот раз. После подобного инцидента, как признался Рорри, у него пропало всякое желание что-либо рассказывать.
Немногим позже заключенного Редгласса почтил своим визитом другой гость – Клейс Форест, и, в отличие от Ниллса, он прошел в камеру. Экрог не стал вставать со стула. Он писал письмо молодой супруге. Теперь, когда его участь уже решена, какой смысл в реверансах и поклонах?
– День вашей казни назначен, милорд Редгласс. Вы хотите знать его?
– Если это не сегодня, то нет. Мне нужно успеть дописать письма Эризе и детям, и я бы не хотел делать это в омраченном настроении.
– Не сегодня, – обрадовал лорда Его Высочество.
– Прекрасно.
Несколько минут тишины.
Редгласс успел написать еще пару строк, он продумал весь текст сразу после признания, и оставалось перенести тот на бумагу. Но регент вновь заговорил, и хозяин Миррорхолла отложил перо.
– Вы наделали много глупостей и принесли немало бед, милорд Редгласс. К тому же выбрали для этого самое неподходящее время. Привезти мальчика Дримленса в Санфелл и позаботиться о нем было последней волей Его Величества Гийера Старская, я бы назвал это навязчивой идеей. – Экрог поднял взгляд на своего собеседника: – Желанием моего друга и нашего короля! Но и этого было недостаточно. В сложное время вы не только отказались помочь королевству справляться с напастями, так еще и сами их создавали. Вы изрядно помешали мне, милорд Редгласс, и за каждый из ваших проступков вы достойны смерти. Но умрете вы, к сожалению многих и, чего уж таить, моему огромнейшему сожалению, лишь один раз.
– Моя семья…
– Ваша жена и дети будут жить. Я уверен, что они знали о ваших деяниях, но давайте будем считать, что они не могли ничего поделать и не желали противостоять отцу и мужу. Я принимаю это и прощаю их, если в том есть необходимость. Ваш род будет продолжаться, в назидание за ваши грехи я заберу на благо Флеймов и Глейгримов часть ваших владений. Быть может, Его Величество, когда вырастет, пожелает вернуть их, а быть может, это сделают лишь его дети или внуки. Также к вам будут отправлены мои люди, на пару-тройку лет, пока все не разрешится. Они помогут править вашему наследнику.
– Благодарю. – Лорду полегчало после этих слов. Одно дело – надеяться на честность, и совсем другое – услышать подтверждение. Хорошо, что регент не знает об отсутствии в Миррорхолле Харга. – А Ниллс?
– Что не так с Ниллсом?
– Ниллс был моим соратником и помощником. Он повинен не меньше моего и должен отправиться на площадь вместе со мной, а то и впереди меня! Он предатель.
– Меня лично Ниллс ни разу не предавал. Кроме того, среди лордов у него есть сильные защитники, да и милорд Дримленс просил за него. Жизнь обходилась с ним жестоко, но теперь он нашел свое место. Полагаю, ему придется еще долго искупать свои грехи.
– Это значит, что он останется жить? Меня ждет палач и площадь, а его уютная постель, все радости жизни и благосклонность лордов? Меня казнят, а его – слугу и простолюдина – оставят жить?!
Его Высочество развернулся и, не отвечая на вопрос, покинул Экрога Редгласса. Он сказал все, что хотел.
Дверь с заметным хлопком закрылась.

Фейг

Леди Вайткроу не зря ходила до озера и приносила гостинцы водным существам – Амфи, как она и надеялась, был болтлив. Тем более, скучая по другу, он радовался гостям, охотно и с удовольствием рассказывая, о чем с ним говорил Рирз. Вероятно, бастарду не пришло в голову, что леди, которую голубокожий нередко видел в обществе бастарда и Вихта, может решить расспросить о чем-то наивное создание. А быть может, и саму Фейг лорд считал таким же наивным созданием. По письмам и беседам складывалось впечатление, что сын Рогора относится к леди с уважением, что он ценит ее ум и характер. Это могла быть лишь игра.
Так или иначе Фейг сумела настроить беседу с Амфи на нужный лад. Мужчина поведал ей о легенде рода Вайткроу, которую бастард где-то добыл и несколько раз рассказывал синекожему, в надежде что-то понять, а может, желая получить совета.
Амфи сбивался и путал некоторые части, перескакивал, перевирал что-то, вставлял привычные ему словечки и возвращался обратно, дополняя, но особой связности и не требовалось. Фейг любила сказки, род мужа интересовал ее не меньше чем собственный, а в какой-то момент жизни и больше. Она знала и о способностях, и о нежелании воевать, и о врагах и противостоянии, не говоря уже о помощи Богов, – все это леди выучила наизусть и потому успела заскучать, слушая вольный пересказ Амфи.
Наконец, когда водозем соизволил выдать, что Рирз и Вихт считали, что легенда правдива, и даже хотели опробовать ее, Фейг встрепенулась и сосредоточилась. Амфи снова начал сбиваться, забегать вперед и перепрыгивать через отрывки происходящего. Полностью понять суть удалось далеко не сразу. Леди задала с сотню наводящих вопросов, она уточняла, переспрашивала, вынуждая Амфи снова вспоминать о чем-то и возвращаться к началу или, напротив, в самый конец повествования. Озерный добряк дважды чуть не сбежал от настырной женщины.
Лорды проверили свое предположение, и Рирз был доволен, когда говорил это, – вот что удалось вытянуть из очень долгой беседы. Более того, сын Рогора Холдбиста утверждал, что Вихт уже давно подтвердил дар – еще какой-то поэмой, которая помогла Фейг, Ротру, Вихту и Рирзу оказаться в одном месте в одно и то же время, вынудив двух претендентов на руку леди даже стать противниками на ристалище.
Амфи слышал, что Рирз желает применять способности Вайткроу и на севере, чтобы поход уж точно вышел удачным. Эта новость взбудоражила новую хозяйку Фридомхелла. С одной стороны, она не могла поверить, что легенды могут иметь под собой хоть какое-то обоснование, с другой – новость давала надежду, что оба лорда переживут обрушившиеся на них беды, сколько бы тех ни было. Однако следующие мысли Рирза, которые тот вываливал на бедного водозема, лишь передавшего размышления по цепочке, вынудили леди серьезно задуматься.
Дар опасен. Он был способен перевернуть привычный уклад, изменить жизнь не только незаконнорожденного Холдбиста и Вайткроу, но и остальных жителей – от землепашца до короля. А хуже всего, что Рирз подозревал – они не единственные, в ком пробудились отголоски Первых. Если на каждый род приходится хотя бы по одному счастливчику, ничем хорошим это не закончится, а если по два или три? Или сразу все?..
Обилие зверья, которое крутилось вокруг Фейг, бастард выдвигал в качестве доказательств, равно как и непонятное нападение взбесившихся псов и лошадей на лорда Рогора в Фиендхолле. Туда же он относил удивительное совпадение со сгоревшим Файрфортом и городом Ветви Слипингвиш. Каждый, кто хоть когда-то слышал про Флеймов и видел их герб, запоминал, что этот род считает огонь своей стихией, а оранжевый и желтый цвета вызывают в представителях Династии трепет. То, что сын Зейира, Ласс, был пленником лорда Утоса Слипингвиша вот уже девять или десять лет как, давало еще больше поводов поразмышлять над рукотворностью пожара. Слухи о мертвых, повинующихся воле потомка Проклятого короля, Раяла Глейгрима, укрепляли подозрения в том, что в королевстве что-то изменилось.
Амфи раз восемь повторил, что его друг был весьма опечален осознанием неуникальности и собирался приложить все усилия, чтобы в полной мере научиться управлять собой. Он упоминал, что и друга-южанина вместе с женой стоит подталкивать в нужном направлении, так как ни любителям огня, ни хозяевам мертвецов он доверять не желает и опасается их следующих ходов.
Леди понимала, что в словах Рирза слишком много верных предположений, отчего ей становилось страшно. Когда-то в детстве она верила, что легенды о ее Великой Династии не беспочвенны; подобные мысли вновь закрались в ее голову после того, как зверье напало на Рогора. Дочь Райана старалась не уделять своим подозрениям внимания, но теперь, когда Фейг в полной мере осознала, что может быть далеко не единственной, ей сделалось не по себе. Было бы глупо думать, что лишь она достойна вмешательства Богов и подобного подарка или проклятия – как именно следует воспринимать дар, пока говорить было сложно.
Однако если Фейг только вспомнила о других родах, то Рирз искал доказательства и весьма переживал по этому поводу. Амфи повторял высказанные бастардом грустные размышления вслух – Рирз сетовал, что те самые другие, такие же отмеченные Богами, могут оказаться сильнее. Почему-то об этом леди задумалась только после слов Амфи. Скорее всего, голубокожий не желал волновать новую хозяйку замка, и потому та не стала говорить об испуге. Предположение об одаренной родне бастарда заставило сердце леди биться быстрее, чем когда она отыскала легенду о Холдбистах и доказательства существования чудовища.
Рирз за все время ни разу не тронул Амфи, значит, скорее всего, не намерен трогать и Вихта. Вайткроу стал его новой семьей.
Леди Вайткроу наведывалась к Амфи еще несколько раз, водяной житель был счастлив видеть гостей, с радостью принимал подарки, которые чаще всего отбирала и утаскивала на дно Оафи, и с удовольствием болтал. Со временем Фейг поняла, почему Рирз проводил много времени на озере и делился мыслями с привезенным из Новых Земель приятелем, она и сама стала чувствовать успокоение в обществе миролюбивого существа. Поскольку другие боялись приближаться к водоему и уж тем более вести задушевные беседы с его обитателями, можно было выплеснуть то, что накопилось на душе, не переживая, что кто-то об этом узнает.
Амфи, хоть синекожий был далек от светской жизни, оказался в ряду первых, кому жена Вихта поведала об ответах нескольких лордов, – кандидаты на руку Леоны начали объявляться. Великие Династии пока молчали, но зато Ветви и Малые Ветви, даже те, которым не присылали ни единого письма, и те, что в данный момент были заняты войнами правителей, Флеймов, Глейгримов и Бладсвордов, предлагали варианты.
Невеста из столь знатного рода, с богатого и плодородного юга, еще и обученная манерам, являлась прекрасным вариантом, даже если бы была обделена красотой, и могла принести почет, богатства и большую выгоду в будущем. А Леона, при всем своем скверном характере, выглядела как ожившая скульптура. Еще не избавившаяся от детской припухлости щек леди смотрелась достойнее многих взрослых женщин, умела очаровательно улыбаться или кокетливо отводить взгляд, чем привлекала оруженосцев и слуг.
С подданными младшая леди Вайткроу была всегда мила и обходительна: она не капризничала, не хамила, говорила вежливо, всегда улыбалась, прощала неуклюжесть и не требовала незамедлительного выполнения желаний. Леона не понимала многого, но охотно помогала чем могла, а большая часть жителей Фридомхелла, которые знали девочку с самого детства, бесконечно любила ее и умилялась всем ее выходкам. Сестра Вихта, в свою очередь, беззлобно смеялась над чужими ошибками, не требуя никаких наказаний. Но отношения с невестой, а после и женой Вихта не сложились сразу же, как только дочь Райана Фореста перебралась на юг из Гринтри.
Фейг хотела подождать ответов от великих родов, чтобы подобрать наиболее приемлемый вариант для сестры возлюбленного. Она отсеяла все Малые Ветви, а из Ветвей отбирала лишь самых богатых, перспективных, прославленных и достойных породниться с Вайткроу. Если Династии не предложат никаких кандидатов, ей все равно придется это делать. Так зачем откладывать неизбежное? Тем более что пока правителям всех земель совсем не до…
Вперед ее гнало и еще одно осознание – леди Леона родилась у тех же людей, что и Вихт, она была Вайткроу ничуть не меньше своего брата. Если многое из легенд и сказок сбылось в отношении мужа, то такие же силы могли рано или поздно обнаружиться и в противной девчонке, всем сердцем ненавидящей Фейг, а уж она точно найдет применение дару! Новая хозяйка Фридомхелла боялась за свою жизнь и за жизнь еще не родившегося ребенка.
Леона была мстительна и жестока по отношению к супруге брата, а еще своенравна и весьма изобретательна, пожалуй, даже слишком для ребенка. Ей могло прийти в голову напакостить Фейг, изуродовать ее, а может, она желала уничтожить первенца, чтобы Вихту не пришлось разделять свою любовь на нескольких человек. Фейг боялась лишний раз нанести серьезную травму кому-либо, в том числе и Леоне, старалась быть предельно аккуратной в выражениях и тем более действиях, не допускать мысли об отмщении, не прибегала к каким-то опасным вещам, не поднимала на девчонку руки, но вредная маленькая леди Вайткроу была иной.
Поначалу казалось, что во Фридомхелле живет лишь обиженный жизнью ребенок, рано оставшийся без родителей, ценящий трепетную заботу брата и привыкший быть главным созданием в замке и городе, тем, кто достоин всеобщей любви и внимания. Фейг надеялась наладить связь с будущей родственницей и оправдывала ее деяния. Некоторое время, пока хватало сил. Но сколько бы циклов ни проходило, сколько бы усилий урожденная Форест ни прилагала, Леона не становилась лучше. Скорее напротив, с каждым днем она обучалась чему-то новому, становилась старше и хитрее, изворотливее, а ее прекрасная фантазия, которая могла бы помочь ей стать творцом и создавать удивительные картины, писать стихи или сочинять музыку, растрачивалась на то, чтобы найти новый способ испортить жизнь жене брата.
Династии погрязли в войне, выяснении отношений и каких-то важных делах, отец и тот ничего не ответил насчет Ховвила. Он и вовсе перестал писать Фейг, и леди чувствовала волнение. Поначалу она скорее ревновала и думала, что папенька слишком увлекся наконец-то родившимся сыном-наследником, позабыв про старшего отпрыска, но после очередного письма, на которое ей вновь не пришло никакого ответа, заволновалась. Леди снова и снова отправляла воребов в Гринтри, пока не получила послание от советника Боуэна Хайтхорса – она знала его с самого детства и любила не меньше, чем Арло и дядюшек Ласса и Клейса. Друг отца сообщил, что в данный момент правитель занимается важными делами и отправился в столицу к регенту. Как только он вернется, то обязательно напишет дочери или приедет к ней повидаться. Хайтхорс пообещал, что лично проконтролирует Райана, а сомневаться в советнике Фейг не имела ни одной причины.
Письмо было сухим и коротким. Боуэн редко писал ей и, насколько она могла вспомнить, всякий раз отвечал в подобной манере, большую часть времени посвящая управлению землями и развлечениям с Форестами, но Фейг не могла успокоиться. Ей продолжало казаться, что в родном Гринтри, да и во всем Ферстленде, творится нечто страшное. Нечто, о чем она не знает, чего не способна понять. Нечто дурное.
Вихт тоже не отвечал, прошло не менее полуцикла с момента, как он писал в последний раз. Рирз и до этого посылал воребов нерегулярно, оправдываясь делами, а теперь от него и вовсе не приходило ни единой весточки. На юге никто не знал, что творится на севере. Пока разведчики, которые периодически отправлялись во все стороны света – с тех пор как бастард Холдбиста приложил руку, это стало происходить чаще, – вернутся, пройдет слишком много времени.
Волнение плохо сказывалось на самочувствии леди, лекари посоветовали ей проводить как можно больше времени на свежем воздухе и отдыхать. В саду в самом деле было прекрасно, Фейг любила царящие там запахи, а псы весело играли, бегая с лаем друг за другом вокруг деревьев. Иногда они слишком заигрывались, и Фейг прикрикивала на рычащих приятелей, чтобы те утихомирились.
Единственное, что омрачало жизнь, – невозможность спрятаться от Леоны Вайткроу.
Девчонка пользовалась положением и прогоняла слуг и придворных, она специально приходила с подружками из числа дочерей придворных дам, готовыми поддакивать представительнице Великой Династии, и именно в то время, когда Фейг выбиралась из-под защиты покоев. Порой казалось, что Леона следит за передвижениями новой хозяйки Фридомхелла.
В этот раз все началось необычно – без обзывательств, без грубых шуток, без внезапно оказавшегося в складках покрывала кома грязи или гнилого фрукта, без порчи вещей. С самым смиренным видом леди проследовали мимо ожидающей подвоха Фейг и расположились недалеко от нее. Дочь Райана Фореста очень старалась делать вид, что не замечает присутствия других людей. Ее псы перестали носиться по саду, вернулись к хозяйке и уселись вокруг, повинуясь одному только желанию. Неужели Рирз в самом деле прав?
– Я говорила со священнослужителями, – намеренно громко и отчетливо выговаривая каждое слово, начала беседу с подругами леди Леона. – И они сказали, что у женщины, которая убила своего мужа, околдовала нового и вышла за него замуж, может родиться только уродец.
– Урод? – засмеялась одна из сопровождения. Фейг казалось, что она перебралась вместе с родителями во Фридомхелл недавно, уже после прибытия Фейг, и быстро нашла общий язык с Леоной. Она любила повторять какие-то слова и переспрашивать по нескольку раз. Кажется, ее звали Нэлла. – С большими жабьими глазами?
– О да! И с жабьим лицом. А еще говорят, что он будет покрыт шерстью и иметь три руки, – со знанием дела отвечала Леона. – А из его спины будет торчать горб.
– А если это будет девочка? – поинтересовалась другая подружка. Фейг помнила, что ее звали Иала, она принадлежала роду Соутфлюит, была какой-то пятой, что ли, дочерью младшего брата лорда и превосходно пела.
– То это будет самая страшная в Ферстленде девочка! Даже дикари в Новых Землях красивее ее во много-много раз! Я слышала, там в нашем замке живет страшнющая женщина, у нее все лицо в шрамах. А еще она одевается как мужчина, и волосы, и фигура, и по ней непонятно, что она женщина.
– Непонятно, да? А я слышала голос у нее хриплый, а еще она вся кривая! – влезла Нэлла.
– И она будет красоткой рядом с уродцем! – хихикнула леди Вайткроу.
– А девочка тоже будет вся в шерсти и с жабьими глазами? Ее же никто не захочет замуж брать!
– Фу! Мужчину такого тоже в женихи не захотят…
– Конечно! Мальчик страшный будет, но девочка… Ее никто и не станет замуж брать, ее надо будет прятать ото всех. Посадят ее в клетку в подвале и будут кормить всякими помоями, как свинью! – Фейг понимала, о каком именно ребенке и какой матери говорит Леона. Бывшая леди Форест начинала закипать – в свой адрес она могла принять оскорбления, но в адрес ребенка, да еще и не родившегося, – не желала.
– Замолчи! Замолкни, Леона.
– Эту девчонку можно будет показывать как зверушку, вроде тех, которых привез с собой братик из Новых Земель. Можно посадить ее на цепь во дворе, и гости тогда будут развлекаться. Они будут пихать ее палкой или кидать ей ее, а она будет приносить. Она же будет совсем глупая, не умнее собаки!
– Да она будет еще глупее собаки! Она будет как тот слепой глупый пес, которого псарь убил из сострадания… – Леона засмеялась в ответ на слова Иалы, и остальные подхватили. Не каждая звучала естественно, однако расстраивать леди нежеланием поглумиться никто не хотел.
– Я бы хотела посмотреть на эту уродку…
– Прекратите! Хватит! – крикнула Фейг. Она уже не могла расслабленно лежать, а сидела, скорчившись настолько, насколько позволял живот. Руками леди загораживала дитя, словно это должно было помешать ему слышать гадости о себе.
– Скоро посмотришь, – пообещала сестра Вихта подруге. – Я даже знаю, у кого она родится. Братика мне очень-очень жаль. Он будет плакать, когда увидит… Но тогда, как только увидит уродку, сразу поймет, что его околдовали, и все исправит! Он выгонит мерзкую ведьму, а уродку или уродца, а может, их там целый выводок, посадит на цепь на потеху гостям. Даже не придется делать одежду, шерсть же поможет согреться! А шерсти будет много, вы видели, какой волосатый отец у этой ведьмы? А про мать страшно и подумать! Поэтому она и не приехала на свадьбу…
– А она сама, наверное, как мужчина бреется.
– Да-да, каждый день слуги к ней с утра приходят! С тазами и…
Терпеть издевательства дальше у Фейг не было ни сил, ни желания. Сестра Вихта затронула и ее, и ее ребенка, и ее родителей. Подобное в приличном обществе было недопустимо, Леона об этом знала, при Вихте она всегда вела себя как подобает, при советниках и кастелянах, Гроссмейстере и других уважаемых людях она также не позволяла никаких вольностей. Но Фейг – другое дело. Фейг не относилась к уважаемым и, скорее всего, в глазах мерзавки и человеком-то не считалась.
– Это грязная ложь! Ты маленькая дрянь, отвратительная девчонка, которая не достойна зваться леди Вайткроу. Да ты не должна зваться никакой леди! – Урожденная Форест удивительно ловко для своего положения вскочила с места и почти долетела до группки девушек. Две те, что сидели ближе всего, встрепенулись и отшатнулись, другие предпочли подняться. Последней, медленно и грациозно, поднялась сама Леона в воздушном платье с многослойными юбками из тончайшего зеленого шелка. – Ты – мерзкая, подлая, грязная… Жаба! Ты недостойна хорошего мужа и будущего! Ты недостойна жить со мной в одном замке… Никакого замка недостойна! О, я смогу обеспечить тебе те условия, о которых ты мечтала. На твою руку есть претенденты, ведь пока они не знают, кто ты на самом деле. Я напишу самому нищему лорду самой бедной Малой Ветви, с самым уродливым и грубым сыном, даже не наследником, а третьим или пятым, на самом севере… Которому принадлежит самый ужасный из замков! И ты отправишься прочь отсюда сразу, как только он согласится принять тебя.
– Нет! Братик не позволит тебе!.. – вскрикнула Леона, но Фейг не останавливалась. Собаки подходили ближе, многие из них рычали и скалились.
– Я не стану ждать, пока за тобой пришлют людей, я лично отберу тебе свиту, и ни одной твоей служанки и подружки ты среди них не увидишь. Никого с собой не возьмешь, понятно? Только ты, и все. Я отправлю тебя в холод и сырость, с дарами и золотом, чтобы тебя не посмели вернуть обратно, и ты будешь гнить в четырех стенах, среди снега, вечных луж и грязи, рожать от своего мужа-урода, кривого и вонючего, каждый год по ребенку, такому же, как и муж, пока не состаришься!
– Неправда! Это все неправда! Ты не сделаешь этого!
– А муж будет изменять тебе с хорошенькими служанками, закрывать в покоях, и когда ты не сможешь рожать больше, он выгонит тебя на мороз! Босую и в одном только ночном платье, и ты пойдешь работать на постоялом дворе и мыть полы, чтобы выжить. Вот такой муж тебя ждет!
– Ты не посмеешь!
– Еще как посмею! И обязательно приеду погостить к вам лет через десять, со своими прекрасными детьми и Вихтом, чтобы посмотреть, как тебя изуродуют роды, погода и твой муж, такой же мерзкий, как и ты!
Подружки сестры правителя не знали, что сказать, и не спешили лезть в ссору, Фейг и для них была в состоянии подготовить незавидную участь. Только одна девушка попыталась огородить Леону, взяла ее за руку, предлагая уйти. Урожденная Форест надеялась, что так и случится. Она верила, что в этот раз одержала верх. Леона всегда обзывалась и говорила гадости, а Фейг чаще предпочитала терпеть и молчать, сохранять достоинство и не опускаться до ругани. Но в этот раз дочь Райана Фореста высказала все, что хотела, и это пришлось Леоне не по нраву. Та выдернула руку у дамы и подняла нос вверх привычным движением капризного самоуверенного ребенка.
– Мой братик не позволит тебе обижать меня! Он заступится за меня и выберет меня из нас двоих.
– Твой братик далеко на севере и ничего не сделает. Я его жена, будущая мать его наследников и хозяйка Фридомхелла! Я сегодня же решу вопрос с твоим замужеством, и к возвращению Вихта ты будешь уже леди Малой Ветви! И он ничего не сумеет с этим сделать, все будет по закону. Да он и, – Фейг усмехнулась, – пытаться не станет!
– Я тебя ненавижу! – Леди Вайткроу бросилась к Фейг, намереваясь поступить совершенно недопустимым образом для женщин и учинить драку. Новая хозяйка Фридомхелла испугалась подобного напора и агрессии, она обхватила руками живот, инстинктивно защищая его, и отшатнулась назад. В это же время леди едва успела услышать яростное рычание, краем глаза заметить пронесшиеся мимо бурые и серые тени. Раздались истошные женские крики.
Дыхание у Форест перехватило. Она отступила еще, и лишь тогда ее горло отпустила невидимая крепкая лапища, позволяя вдохнуть.
– Нет! Нет, стойте! – Фейг не сразу поняла, что произошло, а когда подала голос, было уже поздно. Лишь годовалая девочка, не отлипающая от хозяйки, веселая, с рыжими подпалинами на морде, виляя хвостом, подбежала к бывшей Форест и положила перед ее ногами два девичьих пальца.

Клейс

Уже много лет в Санфелле не бывало столь шумно и людно. Из Синего города и окрестностей в замок пригласили желающих подзаработать – пекарей, полотеров, прачек, служанок, кухарок и многих других. Перед смертью Его Величества уже не проводилось никаких масштабных гуляний и пиров, лишь редкие лорды приезжали переговорить с королем, помолиться в главном Храме за его излечение или, напротив, за скорую кончину. Два последних сезона правители Ветвей, которые относили себя к самым древним вассалам Старскаев, прибывали скорее проститься с Гийером, нежели по иным поручениям или по зову долга. Короля любили, за него волновались, но каждый понимал, что порог в сорок лет мужчине не перейти.
Клейс уже позабыл, каково это, когда в замке постоянно кто-то куда-то снует. Он отвык от постоянного шума и бесконечных разговоров, от завтраков и обедов, которые превращались в застолья, тянущиеся по три часа, и ужинов, заканчивающихся сильно за полночь. Впервые со смерти короля в замке закипела жизнь.
Однозначно ответить, нравится это ему или нет, Форест не мог, однако был уверен, что прислуга совсем не обрадовалась подобному нашествию. Регент заранее озаботился приглашениями, он понимал, что содержать толпу куда сложнее, чем принца, его наставника, несколько десятков придворных, мудрецов и воинов.
После отъезда жены Его Высочества леди Гилар и Меоны двор покинули и более двух десятков придворных дам, немногим меньше знатных мужчин, десятки людей самых разных сфер деятельности и несколько отрядов воинов. Супруга регента и его любовница до сих пор жили у моря, подальше от столицы и ее бесконечных проблем.
Гилар не просилась в замок, ее отношения прекрасно складывались, возлюбленный носил леди на руках. Когда он получил одобрение от регента, разумеется, негласное, то воспрял духом. Ему было все равно, в каком замке жить, тем более подальше от законного супруга леди ему нравилась значительно больше. Меона же настаивала на своем возвращении. Мать уже троих бастардов изъявляла желание, если придется, оставить детей в безопасности и вернуться помогать регенту справляться с напастями. Клейс, еще не видевший младшего отпрыска, почти согласившийся до попытки выкрасть принца, после ответил категоричным отказом и распорядился, чтобы Меоне не позволили совершить глупость и направиться в столицу. Ему было жаль, что он пропустит первые слова и шаги, не подержит в руках малышей и не позовет их по имени, но пока в Санфелле им было небезопасно.
Приглашенные для работ простолюдины не все прибыли вовремя, большая их часть опаздывала, и Форест навсегда запомнил, с какими лицами слуги из Санфелла встречали привезенных Торджем гостей. Особенно красочно отношение к знати проступило на лицах двух прачек и уже довольно пожилой кухарки – она работала на королевской кухне еще в то время, когда Клейс не был советником. Возможно, еще в первый его приезд в Санфелл.
Приветливая, донельзя улыбчивая женщина, которая каждый раз одаривала Фореста, словно мальчишку, угощением, стоило ему подойти, чтобы поинтересоваться, все ли в порядке, сделалась чернее тучи. Стоявшая с остальными во дворе, чтобы приветствовать гостей, исподлобья посмотрела сначала на прибывших, а после начала сверлить взглядом Клейса. Делала она это еще сутки, пока не подоспела помощь, а после успокоилась. Правда, угощать регента при встрече перестала.
Форест не сердился. Он понимал и ее, и остальных слуг. В один день в Санфелл прибыло большинство лордов, сражавшихся у Кеирнхелла. Не только представители Династий, но и их вассалы. За исключением нескольких сбежавших и труса Зейира Флейма. Прибывший до этого Рорри не вызвал недовольства потому, что был один, без свиты и приближенных. Большинство же лордов являлись с помощниками, советниками, приятелями-командующими… И каждый из них хотел чистую постель, горячую еду, умываться и одеваться в чистое. Каждый из них ходил по полу и пачкал скатерти, каждый из них опустошал кладовые и оставлял после себя грязную посуду.
Вихт Вайткроу, прибывший за некоторое время до основной массы подданных, явился без приятеля. Регент ожидал еще одного гостя – бастарда лорда Холдбиста, что-то подсказывало ему, что переговорить с молодым мужчиной стоит, и не по одному поводу. Вайткроу, скорее всего, вел с приятелем переписку и прибыл заранее, чтобы разузнать обстановку и убедиться, что другу ничто не угрожает. Бастард осторожничал – это было понятно, как и то, что Вихт находится под влиянием незаконнорожденного сына Рогора. Клейс бы мог посочувствовать юному правителю юга и родственнику, если бы не знал, что это добровольный выбор Вайткроу.
Любимая племянница, милая Фейг, на свадьбу которой Клейс, к сожалению, не сумел выбраться, рассказывала в письмах о своем спасителе и приятеле мужа, а лорд Вайткроу и вовсе даровал северянину земли, замок и просил даровать титул лорда. Один из доносчиков, который ранее пребывал в Новых Землях и находил интересные, а порой и весьма интригующие подробности жизни знати по ту сторону моря, стал невольным свидетелем всего безобразия, которое сотворяли южный лорд и северный бастард. Этот же доносчик твердил, что давно не встречал настолько интересного и своеобразного собеседника и приятного во многих смыслах человека, не чурающегося применять любые известные методы для достижения цели.
По рассказам, незаконнорожденный отпрыск Рогора, являющийся еще и первенцем, пусть и от служанки или кого-то подобного, был сыном отца куда больше, чем нынешний правитель Робсон Холдбист. Одного разговора с юным наследником хватило, чтобы понять – тому никогда не сравниться с Рогором. Да, он бы мог стать неплохим правителем в мирное время, догадайся кто-нибудь приставить к нему нужных людей. Сейчас, во время процветания Культа Первых, во время войн и попыток заплыть дальше Новых Земель, во время усердного освоения новых территорий и изменений, которые происходили в Ферстленде, северу нужен совершенно иной правитель. Любым территориям нужен очередной Рогор Холдбист, еще более жесткий, чем тот, который пропал.
У Робсона Холдбиста внутреннего стержня и крепкого духа было заметно меньше, чем даже у Вайткроу, представителя Династии, считающейся самой миролюбивой и не склонной к грубому правлению. Именно бастард казался Клейсу куда более приемлемым вариантом в качестве наследника Рогора, по крайней мере по рассказам. К счастью, Вихт шел на уступки не только другу, но и другим достаточно уважаемым и волевым людям. Он позвал узурпатора Фиендхолла прибыть в Санфелл и почтить своим присутствием Его Высочество и Его Величество.
Клейс ждал Рирза с нетерпением и был доволен тем, что увидел. Сын лорда и простолюдинки внешне почти не унаследовал черт древнего знатного рода. Скорее всего, Форест запросто перепутал бы его с любым горожанином, прибывшим с севера. Широкое лицо, темные волосы, бледность, чуть исправленная пребыванием на юге, а до этого в Новых Землях, ничем не выводимая серость кожи, массивные густые брови, пробивающаяся щетина – за пару дней до встречи мужчина явно брился, – крепкое телосложение, чувствующаяся в движениях сила и отличающаяся уверенными, мощными и выверенными шагами походка – это выдавало в мужчине жителя северных территорий. Те, кому доставало еды и постоянно приходилось бороться с погодными условиями, выглядели одинаково, они похоже передвигались и смотрели по-особому в те дни, когда ярко светило солнце. С недоверием, напряженно, будто ожидали чего-то плохого.
Обманчивая внешность, наталкивающая на сравнение с кузнецом или камнетесом, скрывала за собой уверенного на первый взгляд человека, способного находить общий язык с кем угодно, не обделенного чувством юмора, мрачным, но весьма неплохим. Извечные враги Глейгрим и Флейм тут же обнаружили с прибывшим несколько общих тем для разговора.
Пары бесед с бастардом хватило лорду Форесту, чтобы понять – вот и достойная замена Рогору Холдбисту. Да, со временем, в отличие от Робсона, Рирз мог бы не только сравниться с отцом, но и перегнать его. Разумеется, пока гостю не хватало образования, он не имел большого опыта, а весь талант тратил на достижение главной цели – титула. Наверстать недополученное в геральдике и истории, в манерах и танцах он мог. Равно как его было возможно обучить принципам правильного общения с представителями Великих Династий и Ветвей.
Рирз удовлетворил желания Фореста и оказался вполне пригодным материалом для лепки достойного правителя и при этом, в нынешней ситуации, вполне мог бы стать действительно полезным вассалом для короля. Если поначалу, до появления сына Рогора, Клейс еще размышлял, то к концу вечера был уверен в правильности выбора. Пока регент не стал никому сообщать о решении, он хотел еще переговорить с Робсоном, а еще лучше – посмотреть, как станет защищаться юноша на суде, узнать, что тот скажет в свое оправдание и как будет вести себя. Этот важный вопрос, в знак уважения, он обсудил в том числе и с Лжеуароном, скорее чтобы послушать, что ему может сказать ребенок.
Сам принц был в восторге от прибывшего бастарда, хоть и назвал того простоватым и не похожим на лорда. Он весьма разумно аргументировал, почему считает, что Рирз может стать неплохим союзником и правителем, в более детской манере повторяя доводы самого Клейса, о которых советник не распространялся.
После беседы с воспитанником Его Величества сомнений не осталось вовсе. Регент подготовил бумаги, временно убрал их подальше и объявил о дне первого слушания. Он бы очень хотел решить оба дела зараз и не назначать ни второго собрания лордам и леди, ни тем более третьего, однако прекрасно понимал, что с хозяином Миррорхолла еще придется помучиться.
День, в который должен был состояться суд над Экрогом Редглассом и Робсоном Холдбистом, начался не лучшим образом – регенту принесли письмо. Некая Амадинллин, которая поставила свою подпись, отправила Вилстронгам, по мнению их птичников, глупости, но те переправили их в Санфелл. Текст письма напоминал фантазии душевнобольного ребенка, которому нравятся дубы. Принесли же Его Высочеству это послание лишь потому, что он в свое время выразил желание самостоятельно решать значимость каждого слова.
Когда Клейс пробежался глазами в первый раз, выцепляя главные слова и смысл написанного, то не увидел ничего важного. Действительно, складывалось ощущение, что это было ошибкой и мудрецы Бладсвордов изволили пошутить. Но повторяющаяся информация про дубы и их менее крепких братьев привлекала внимание.
Второй раз Форест читал вдумчиво, а в третий и вовсе по одному предложению с длительными паузами. Сначала ему показалось, что он уже где-то встречал подобные формулировки, а после очередного прочтения начал медленно вспоминать, что нечто подобное в детстве для него и его друзей придумала Аалия. Идея привлекла ребенка, которому было интереснее читать шифрованные послания.
Старшие братья тоже поддержали игру, но совсем недолго – сначала отказался Райан, назвав происходящее глупостями для малышни. Он успел жениться и начал считать себя слишком важным. Ласс, напротив, поддерживал младшего сына Мертора, пока тот сам не забросил баловство. Никто из них и не думал, что это может когда-нибудь пригодиться. Никто, кроме, возможно, Аалии.
Кто такая Амадинллин, а быть может, и кто такой, и откуда этому человеку известен шифр Форестов, Клейс даже предположить не мог. Он не успел полностью изучить послание перед тем, как отправиться в Большой зал, и его мысли бегали с Холдбиста и Редгласса на папирус и обратно.
Первым Его Высочество решил допрашивать более старшего лорда, того, кто свои преступления тщательно планировал, а потом уже и мальчишку, попавшего на скамью по глупости. Вину северянина доказать в разы легче, так что после общения с Экрогом Робсона можно будет воспринимать скорее как отдых.
Редгласс, как докладывала Клейсу стража, нервничал с того самого момента, как попал в тюрьму. Самоуверенный хитрец теперь не мог совладать с эмоциями. Он метался по камере, молился, писал жене одно письмо за другим; казалось, что с признанием не возникнет проблем. Однако же во время суда мужчина взял себя в руки и держался более чем достойно.
Экрог категорически отказывался принимать в расчет мнения слуг, оперируя тем, что они обычные простолюдины и наговаривают на своего правителя. Причин для этого десятки, если не сотни. Они могут не одобрять лорда потому, что он приказал им сменить место работы, перевез из замка в замок или отругал, даже если заслуженно; потому что их жалованье слишком маленькое или у кого-то намного выше, а еще еда отвратительна на вкус.
Посыл Экрога был прост и понятен. Он заверял правителей Династий и Ветвей огульно не доверять мнению незнатных людей. Тем более тем, кто долго служил своему правителю и успел накопить целый перечень того, чем недоволен.
Единственным козырем, против которого хозяину Миррорхолла было бы нечего предъявить, являлся Рорри – Дримленса похитили в весьма сознательном возрасте, а теперь он и вовсе вполне способен отвечать за свои поступки и здраво оценивать происходящее. Единственное оружие против Редгласса перепугалось и предпочло покинуть Большой зал. Лишь Ниллсу удалось найти способ вернуть мальчишку и заставить того отвечать на вопросы. Какие волшебные слова слуга Экрога сумел вспомнить и применил, чтобы добиться желаемого, Клейс решил обязательно узнать, но немногим позже.
Суд над Редглассом закончился ничем, лорды прислушались к словам правителя Миррорхолла, особенно насчет свидетелей-простолюдинов, и большая часть предпочла воздержаться от вынесения вердикта, по крайней мере до поры до времени.
Робсон Холдбист же не доставил никаких проблем, у него не имелось ярых защитников, кроме Торджа. Раял Глейгрим выступил в защиту союзника скорее потому, что был также и не очень дальним родственником глупца. Противостоять доводам регента он не мог и не хотел, однако попросил о снисхождении. Всех интересовал скорее вопрос о наследстве и северном троне, нежели о причинах, по которым Робсон пошел против Его Высочества. Младший сын Рогора, только-только севший на трон, был настолько незаметным даже в зале суда и не успел показать себя ни с хорошей, ни с плохой стороны, что его не воспринимали как правителя. Юноша продолжал стоять, пока лорды переговаривались, и большинство из них удивились, когда Клейс предложил северянину присесть, пока идет обсуждение.
– Милорд Холдбист, я хотел бы спросить вас: вы получали мой указ, вам зачитывали его глашатаи, и он был достаточно понятен? – в самом конце поинтересовался регент.
– Да, Ваше Высочество.
– То есть правильно ли я понял, что вы, несмотря на понятный указ, не повиновались, а предпочли отправиться на помощь Раялу Глейгриму?
– Да, – голос юноши дрожал, он смотрел в пол и еле заметно кивал.
– Более того, вы не стали обеспечивать его оружием или припасами, даже не подумали отправить к нему на помощь людей без лорда во главе, а явились самолично, возглавляя войско? Оставив север, столь близко расположенный к неспокойным землям, без правителя.
– Да, Ваше Высочество, – снова тихо проблеял лорд.
– Вас кто-то надоумил так поступить?
На некоторое время Робсон замолчал. Он поднял голову, сглотнул, перевел испуганный взгляд на Рирза, сидящего на скамье для менее знатных людей – среди таких же бастардов, советников и сиров. Незаконнорожденный отпрыск Рогора, по данным, которыми располагал Форест, не появлялся в Фиендхолле, пока Робсон не ушел на юго-восток. Про какие-либо переписки братьев никто не знал, и это было маловероятно. Скорее всего, повлиять на младшего брата Рирз не мог. Или все же?
Северный бастард сидел с левой стороны, развернутый боком к регенту, он смотрел на Робсона с сочувствием, смешанным со… Злостью? Обидой? Горечью? Рирз хотел титул и видел последнее препятствие, он понятия не имел о решении, которое принял Клейс, и не знал, принято ли оно в принципе. При этом Робсон был братом бастарда, они некоторое время жили в одном доме.
Молчание затягивалось. Советники посмотрели на регента, надеясь увидеть в его лице какой-то ответ. Писари тоже повернули головы, а сир Аквуен, стоящий на защите Его Величества, как бы невзначай кашлянул раз-другой.
– Я сам, – снова заговорил Робсон Холдбист. – Я хотел помочь матушке, она переживала за племянников…
– То есть вас надоумила так поступить ваша мать, леди Эббиана Холдбист?
– Нет! Нет-нет, она только волновалась! – юноша замотал головой и затряс руками, чтобы показать, насколько сильно он не согласен с данными выводами. – Матушка ни при чем!
– Вы понимали, милорд, что вас могут приговорить к смертной казни за то, что вы проигнорировали мои указы?
– Да. – Фореста не тронул голос глубоко страдающего лорда. Как только приходило время расплаты, даже самые отчаянные и храбрейшие из мужей умели забывать о достоинстве, умолять, клясться всеми своими родственниками, включая детей, и, несомненно, настолько страдали и болели, что были готовы лишиться чувств посреди Большого зала. Это вызывало скорее отвращение.
Кроме того, Его Высочество не мог не вспомнить о Тордже, с которым имел неудовольствие поругаться из-за юнца, принимающего вид невинной белой овечки. Рыцарь был близким другом, и Клейс, без того постоянно пребывающий в подавленном настроении, не мог избавиться от неприязни к юноше из-за той самой ссоры. Он старался не выказывать ее на публике, но не переставал чувствовать.
– Что ж. Милорды, у меня более нет вопросов, и я готов вынеси свой вердикт, – регент поднялся. Все лорды и леди, присутствующие в Большом зале, и простолюдины повторили за мужчиной. Сидеть продолжал лишь Аурон Старскай, как и положено королю. – Милорд Робсон Холдбист совершал преступление осознанно и находился при этом в здравом уме. Он не подвергался ничьему дурному влиянию и, следовательно, должен нести ответственность за свои деяния в полной мере. Я считаю, что лорд Робсон Холдбист, сын-наследник пропавшего правителя Рогора Холдбиста, нынешний хозяин Фиендхолла, виновен и должен быть приговорен к смертной казни. Принимая те обстоятельства, что не так давно он потерял отца и брата, а также его недолгий срок правления, я благосклонен и желаю смягчить подобающий изменникам короны приговор и заменить его на причинение смерти через отрубание головы, как и положено знатному человеку, признанному виновным в менее отвратительных преступлениях. Есть ли те, кто желает возразить мне?
– А что станет с родом Холдбистов, Ваше Высочество? – Верд Флейм наконец решил принять участие в обсуждении. До этого он отмалчивался и неопределенно отвечал, только когда к нему обращались. Что интересовало одного из участников войны более – продолжение северного рода или возможность заполучить себе часть земель?
– Его есть кому продолжать.
– Позвольте не согласиться с вами, Ваше Высочество, – теперь встрял в разговор Раял Глейгрим. – Единственный оставшийся в живых представитель рода, кроме милорда Робсона Холдбиста, – милорд Ренрог Холдбист. Насколько мне известно, последние годы, которые можно исчислять десятками, он проводит больше времени в Новых Землях и совершенно отстранился от дел Ферстленда и тем более севера. Он не явился в Санфелл, хотя данное собрание касается его в первую очередь. В моих глазах он не кажется достаточно надежным человеком.
Заранее хочу немного оправдать свои слова – Холдбисты всегда были и останутся моими соседями, и мне хотелось бы быть уверенным, что меня не ждет очередная война. Она окончательно погубит все, что мы имеем. Кроме того, мой народ устал, а часть людей пользуется нынешним положением дел и учиняет разбой. Мне было бы приятно иметь дело с лордом, который понимает, как и что устроено в Ферстленде, и следует нашим законам. Который помог бы разогнать свору мародеров, а не нанес бы мне удар в спину, следуя навязанным ему правилам дикарских племен из Новых Земель.
Если Глейгрим таким образом надеялся получить оправдание для Робсона Холдбиста, то стоило отдать ему должное, получалось у мужчины значительно лучше, чем у самого северного лорда. Претензия была грамотно сформулирована и аргументирована. Как бы Клейс ни хотел поскорее закончить с судами, вернуться к письму, а после и убедить Экрога покаяться, не признать мастерство Глейгрима нельзя. Быть может, на это повлияло то, что лорд правил уже несколько больше Робсона и Верда. Он занял свое место за год до начала войны или за полтора – Форест путался во временных промежутках, тогда король уже заболел и регенту было не до смены лордов где-то на севере.
У Раяла не было опыта в решении конфликтов, однако он вел себя уверенно. Будь на его месте кто-то другой, война приобрела бы совсем иные масштабы. Быть может, именно такие потрясения и проверки помогли Глейгриму в полной мере раскрыть себя. Не только как правителя, но и как хозяина мертвецов – регент успел увидеть их и до сих пор так и не определился, можно ли верить собственным глазам. Единственное, что спасало его от седых волос и отправления в Пристанище, – дела. Занятость стала его спасением от любых проблем, он окунался в бесконечный круг обязанностей, убегая от всего, что его тревожило.
С Раялом согласился его новый друг Флейм, аргументируя, что также находится рядом с севером и порядком устал от конфликтов. Лорд Дримленс только тихо покивал, соглашаясь. Двое вассалов Редгласса, которые ответили на приглашение согласием и теперь стояли среди прочих, также поддерживали Глейгрима: земли Ветви Твинглим находились близко к границам, и положение на севере волновало их ничуть не меньше, а может, и больше, чем людей на юге владений их сюзерена.
Клейс не хотел превращать суд в представление, однако без этого было не обойтись, если он надеялся разобраться с Холдбистом в ближайшее время. Регент выступил вперед, и вместе с ним, в едином отточенном движении, сформированном долгими часами тренировок, вперед шагнули рыцари из Волчьего Братства. Сир Аквуен и сир Уэгг, с которым Смелый рыцарь почти одновременно пришел на обучение, продолжали стоять за спиной Аурона Старская. Регент не видел затылком, но чувствовал, как их руки легли на рукояти оружия. Скорее всего, не менее синхронно.
– Это не самый подходящий случай и отнюдь не торжественный, но поскольку вы желаете получить ответы на вопросы, то я желаю представить вам, – Форест с легкой улыбкой кивнул северному бастарду и выставил руку в приглашающем жесте. Рирз замешкался. – Не стесняйтесь, подойдите ближе. Хорошо. Я желаю представить вам лорда Рирза Холдбиста, первенца и нового наследника лорда Рогора Холдбиста. Он успел произвести впечатление на Его Величество, на меня и на лордов, мнению которых я и Его Величество всецело доверяем. Его Величество был благосклонен, внял просьбам близких друзей нового милорда Холдбиста и даровал ему титул, а вместе с тем и право встать в очередь сразу же за законнорожденными сыновьями, впереди Ренрога Холдбиста.
Когда Клейс замолчал, в Большом зале воцарилась звенящая и, можно сказать, зловещая тишина. Рирз выглядел довольным, удивление проглядывалось среди более приятных эмоций, лицо то и дело смешно дергалось. Бастард, сообразив, для чего его подозвали, старался не улыбаться, но делал это без особого энтузиазма. Его можно было понять – он не отрицал, что давно шел к власти и мечтал получить титул хотя бы лорда Малой Ветви с самого детства. Клейс понимал, что Рирз лукавит, когда говорит, что не желает отбирать места братьев и не представляет себя правителем, но толку спорить и что-то доказывать? Достаточно того, что бывший незаконнорожденный отпрыск северянина произвел впечатление. Пусть он был недостаточно элегантен, как его товарищ Вайткроу, и говорил не так размеренно и обдуманно, как Глейгрим, но он понравился Форесту и нравом, и отношением к жизни.
– Полагаю, теперь от решения относительно преступления милорда Робсона Холдбиста вас не станет отвлекать мысль о наследовании северного трона, – напомнил о причине сбора Его Высочество.
– Да здравствует милорд Рирз Холдбист! – чрезмерно счастливо для суда возвестил Вихт Вайткроу. Он наконец понял, что произошло, и Клейс видел, как южанин чуть ли не подпрыгивает на месте. Со стороны это смотрелось неуместно и немного нелепо. Пара вассалов вяло и растерянно поддержали правителя.
– Поздравить милорда Рирза Холдбиста вы сможете на пиру, который состоится в скором времени. Пока же я хочу услышать, есть ли у вас еще какие-то возражения или вопросы.
Более никто не желал выступать против приговора Робсону Холдбисту. Регент видел, что младший сын Рогора смотрел на старшего брата сначала с удивлением, после с мольбой и обидой, а когда тот молча улыбнулся и промолчал, Форесту показалось, что подсудимый все понял.
Регент попросил Рирза пересесть на место, предназначенное для лорда, а не ютиться позади. Когда бывший бастард важно вышел к переднему ряду и слуги поспешно принесли ему стул, у лорда Рорри Дримленса сдали нервы. Снова…
– Нет! Нет, только не он! Я говорил о нем, говорил, что, как только появится чудовище, все сломается! Оно придет в мир вместе с чудовищем и… Я видел, что оно сделает с людьми и что оно может. Все исчезнет, рухнет, сломается – все-все, что мы знали. перестанет существовать! Я видел это чудовище, это он. – К лорду поспешили рыцари, лекарь и Гроссмейстер, а Рирз, не ожидавший подобного от Рорри, с которым успел познакомиться и, насколько был осведомлен Его Высочество, мирно пообщаться, вновь вскочил на ноги. Вайткроу последовал примеру друга, Верд Флейм громко сообщил соседу: «Становится все интереснее! Еще б покормили…», а леди Шау направилась в сторону юнца-сюзерена, взглядом спросив разрешения у регента.
– Это все вы натворили! Вы привели чудовище, и теперь все пропало! – продолжал разоряться Рорри.
– Милорд утомился, Ваше Величество, Ваше Высочество. – Гроссмейстер сумел ощупать голову кричащего Дримленса только при содействии рыцаря и лекаря. – Если позволите, милорда бы отвести в спокойное место. У него жар.
– Полагаю, это запоздалые последствия потрясения, которое пришлось пережить милорду, – добавил лекарь. – Культисты постарались, не иначе. А может, подхватил чего.
Регент и король в один голос попросили оказать помощь, любую, которая потребуется, лорду Дримленсу, и того, продолжающего кричать безумные вещи, насильно поволокли, а под конец и вовсе понесли из Большого зала. Клейс высказал свои опасения, что похищение лордом Экрогом и его влияние пагубно сказалось на состоянии Рорри, и быстро довел заседание до конца. Лишь к вечеру регент сумел добраться до письма, чтобы продолжить его расшифровывать. Голова пухла и гудела.
Передать словами, в которых не содержалось бы ни одного грубого и неприличного выражения, все, что Клейс после пожелал заявить Райану Форесту лично, не представлялось возможным. Разумеется, ярость по отношению к мерзавцу Мортону Бладсворду также обуревала его – регент очень жалел, что не может сорваться с места, самолично явиться в Кнайфхелл и придушить проклятого недорыцаря, отправленного на покой, собственными руками. И все же более он сердился на брата, который совершал глупость за глупостью.
Райан не обратился за помощью, не рассказал про Ховвила сам, не рассказал про Культ Первых и подозрение в связях с ним наместника Бладсворда. Почему – непонятно. То ли он не доверял уехавшему в Санфелл брату, то ли до сих пор считал Клейса ребенком, не способным решать проблемы взрослых.
В тот момент, когда Клейс поддался чувствам и едва не совершил непростительную глупость, лишь сир Аквуен сумел убедить Его Высочество не терять голову и уже по дороге к конюшням нагнал регента. Он загородил собственным телом двери и не желал подчиняться никаким приказам. Угрозы не страшили его. Рыцарь стоял насмерть, не позволяя добраться до коней или покинуть территорию замка.
Форест боялся за жизнь Райана, хоть ругал его, осуждал и обзывал такими словами, от которых могли бы покраснеть самые искусные жрицы любви во всех борделях столицы разом. Правитель Династии был глупцом, но от этого привязанности в душе регента не становилось меньше. Он мог ругаться с ним, мог игнорировать приглашения на праздники или забывать позвать Райана в столицу, порой не интересовался его жизнью столь часто, как должен, но любая проблема, любая неудача или беда, которая могла приключаться с его старшими братьями – самыми близкими людьми, – сводила с ума и лишала сна.
Теперь же, когда Райан был загнан в угол и прибегал к помощи неизвестного Клейсу человека, даже не из своего окружения, если судить по имени, когда Райан решился, подавив гордость, написать просьбу о помощи, младший сын Мертора Фореста по-настоящему испугался. Уже несколько лет он не испытывал такого же страха, занявшего бы его тело и разум целиком. С того самого дня, как понял, что Его Величество умирает.
Смелый рыцарь был вынужден звать на помощь товарищей, чтобы насильно сдерживать рвущегося мстить Бладсворду, и геройствовать, спасая брата, регента. Только после лекарских снадобий и долгих разговоров мужчина сумел взять себя в руки.
– Сир Тордж уже должен быть в Кнайфхелле или уже совсем рядом, – успокаивал старый рыцарь наставника принца. – Он привезет лорда Мортона, как ты и приказал, чего бы это ему ни стоило, Твое Высочество. Клейс, ты меня слушаешь? Твой брат жив, раз он прислал тебе письмо. С ним все хорошо… А Бладсворд вскоре предстанет перед тобой.
– И он ответит мне за все, в чем повинен, я позабочусь об этом. Мортон пожалеет, что посмел поднять руку на мою семью!

Амадинллин

Вождь Райан не встретил своих людей там, где должен был. Не явился ни один.
Первый день Амадинллин решительно защищала могучего человека, оставшегося почти в одиночестве, и убеждала спутников, что необходимо подождать. Немного времени ничего не решит, так она считала, а Огрор поддерживал женщину. Люди послушались.
На второй день после назначенного срока воительница начала терять веру. Духи молчали; когда они не желали вмешиваться в судьбы смертных, обращаться к ним толку не было. Мэнди давно это поняла. В этот раз, испытывая сострадание, женщина попыталась трижды, но ничего не получила в ответ.
К концу третьего дня воительница осознала – никто не придет. Ей не требовались ответы, не имело значения, что это за люди. Во время обеда, который вождь предпочел пропустить, воительница почувствовала, что больше их здесь ничто не держит. Духи наслали на нее эти чувства или то было обычное чутье – Амадинллин не задумывалась. Место стоянки более не желало их принимать.
Мэнди сообщила выводы вождю, но большой человек с Других Земель никак не желал понимать и принимать их. Он упорно настаивал, что должен остаться, а когда женщина напомнила про духов и продолжение пути, пожелал остаться один.
Амадинллин могла, нет, должна была оставить глупца, ведь она не отвечала за него. Духи ничего не говорили на его счет, а значит, он был не так важен. После встречи с вождем они вовсе предпочитали ничего не пояснять. Но Мэнди не сумела бросить Райана.
Воительница быстро нашла общий язык с чужаком-вождем, и, хоть тот и казался наивным, напоминал большого ребенка, а ссоры между двумя предводителями были громкими, женщина чувствовала с этим лордом некоторое родство. С тех пор как умерла Таллимия, это чувство Амадинллин испытывала лишь иногда, в обществе юных вождей, но они воспринимались скорее как родные дети или племянники.
Отряд остался еще на день. Мэнди категорично отказалась бросать Райана. Железные люди смеялись над ее решением и пытались переубедить, но она была непреклонна. Саирг требовал вернуться к выбранному плану действий столь яро, что взбеленил и других. Женщина указала спутнику на запад и предложила убираться. Огрор сумел исправить ситуацию, хотя его никто не просил.
Раненый, из тех, кто выжил, пошел на поправку и вместе с Амадинллин убеждал Райана отправиться дальше. На четвертый день им удалось пробиться через упорство вождя, а на пятый большого человека почти силой затащили на коня. Отряд двинулся дальше. Мэнди добилась своего, но встал новый вопрос – куда именно идти и что делать.
Духи повели Амадинллин в сторону границ и указывали дальше, требовали убираться прочь с земель хозяина, пленившего вождя, и встала проблема, каким образом миновать стражу.
Огрор сначала предложил оставить Райана дожидаться помощи и отправиться самим. Амадинллин не согласилась. Железный человек изменил решение и придумал пленить Райана и притвориться его врагами, хотел оставить часть людей с Мэнди и вождем, а с остальными перебить защитников… Он выдавал одну глупую идею за другой. Воительнице пришлось прикрикнуть на него и заставить заткнуться.
Всего через несколько минут Железный человек придумал другой план, который сработал. В ближайших деревнях люди купили телеги и мешки. Чтобы не тратить лишнего, один из спутников женщины предложил схитрить и купить поменьше зерна и набить мешки сначала землей и травой. Дешевые сушеные травы, которые использовали при готовке, перетерли и ссыпали в небольшие кошели, подобные тем, которые используют лекари. В другие же, побольше, натолкали земли, а сверху засыпали овса.
Дольше всего крестьян уговаривали продать бочонки для вина, в которые Огрор предложил налить воды, чтобы они выглядели тяжелыми. Один из людей вождя заявил, что лучше прихватить пару бочонков с настоящим вином, так как в крепости явно захотят получить свою плату. Напитки для подкупа решили набирать по остаточному принципу, если будет лишнее золото.
Лошади Жестоких людей вождя не желали тащить телеги, и Мэнди понимала их. Запрягать пришлось купленных на побережье и менее капризных животных, которые показали себя наилучшим образом. Повозки получились тяжелыми, набитыми доверху, и вождь Райан сказал, что они похожи на торговые. Он назвал это обозом.
– Что это? Какое-то слово для телеги? – поинтересовалась Мэнди.
– Не для одной, – пояснил вместо вождя Огрор. – Это несколько телег, которые перевозят грузы. Если торгуют или дары везут. От одного лорда к другому. Еще бывает, что обозами обмениваются.
– В моих землях тоже возят и носят товары для обмена. Но мы это называем телегами, – пожала плечами женщина. – А если много телег, то так и говорим.
– Но разве у вас нет никакого обозначения для того, что можно продать? «Обоз» звучит короче и понятнее, чем «несколько телег для торговли», – вождь перестал тосковать и еще в деревне начал проявлять себя. Мэнди была рада.
– Не у всего должно быть свое название. Есть то, что не нуждается в словах, – пояснила женщина. Разговор бы продолжался и далее, если бы не вмешался Огрор, он подгонял людей. Железный человек был прав.
Вождя и его выживших отправили прятаться в телегах сразу, как только появилось чем прикрывать людей. Жестокие люди, которые отправлялись осматривать земли вокруг Дома из камней, могли попасться на пути в любое время. Огрор сказал, что торговцев должны пропустить через границу, но Амадинллин не верила в это и постоянно была готова хвататься за оружие. Ее напряжение передалось и вождю Райану, из-за чего тот постоянно вертелся. Мешки елозили, бочки качались, и уже перед самыми воротами женщина наступила на высунувшуюся из-под тряпья руку большого человечка. Тот все понял и затих.
Вопреки опасениям женщины жители маленького Дома из камней пропустили их. Как и предположил Жестокий человек из спутников Мэнди, они настойчиво намекали на голод и жажду, а на бочонки вина смотрели с особым вожделением. Дары в виде мяса, зерна, ягод и грибов их привлекали не меньше. Из всех бочонков лишь один был в самом деле заполнен вином, на большее денег не хватило. Огрор лично откупорил его и щедро угостил командующих. Ягоды и мясо пришлось покупать на свои монеты и обменивать оставшиеся после охоты шкуры. Мэнди провожала еду с горечью и подумывала, что надо бы перебить врагов, а не подкармливать. Саирг прохрипел, что можно было воспользоваться ядами и отравить защитников тем же вином.
Немного грел душу свершившийся обман с зерном. Два плотно набитых мешка на самом деле содержали в себе от силы четверть припасов, да и то большая их часть была перепачкана землей. Огрор развязал мешок, зачерпнул горсть сверху – не зря мешки перевозили вертикально, опасаясь встряски, – и продемонстрировал отменный товар. Вопросов у врагов не осталось, и они охотно приняли плату.
Рано утром, чуть только стало рассветать, Мэнди уже разбудила спутников, согнала их к повозкам и заставила идти дальше. Вождь так и не выбрался из телеги и был вынужден все это время быть настороже, как и остальные. Сонная, не сомкнувшая глаз и уставшая Амадинллин поняла, что дело того стоило, когда показалась голова счастливого здоровяка.
– Моя земля! Скоро я буду дома и поквитаюсь с Мортоном за все! Ух, пожалеет он у меня! – радостно сообщил он.
– Вождь Райан, ты спешишь, – Мэнди нахмурилась, – Твои враги за нашими спинами, и нас еще может ждать погоня. Где твои люди?
– За теми холмами дозоры. Нам более ничего не может угрожать. Границы моих владений они не посмеют пересечь, иначе это будет означать войну.
– Эти повоевать захотят сразу же, как состряпают хлеб из земли и запьют его водой из пруда, – вмешался в беседу Огрор. Женщина даже улыбнулась, представив себе приятное зрелище. Все же план спутника был хорош. И настолько, что тот не забыл упомянуть об этом: – Я ведь хорошо справился, Амадинллин?
– Да.
– Тебе повезло, что рядом с тобой я.
– Может.
– Райан Форест не сумел придумать, зато я – придумал!
– Угу.
– Я обещал, что смогу защитить тебя, что бы ни случилось.
– Я помню, Огрор.
– Это не защита, а хитрость, – вмешался Райан. Он стащил с себя тряпки и мешки, отодвинул подальше еще один куль и сел. Мужчины постоянно торопились, и не имело значения, где они проживали. Особенно они торопились умирать.
– Уберись обратно, – рявкнула женщина. Вождь с Других Земель покачал головой, а когда Мэнди накинула на него старый плащ, снова его стащил.
– Хитрость помогает выживать, – не согласился с вождем Железный человек. – И именно я помог вам выбраться. Но не потому, что лорды Форесты имеют для меня значение, не обольщайтесь. Я сделал это только ради Амадинллин. Не понимаю, почему она пожалела вас.
– Потому что она – хороший человек. Обманывать много ума не надо, будь у меня больше золота и людей, не будь я лордом-правителем, которого все знают, и я бы справился не хуже. И без вранья.
– Не нравится вранье? Вернитесь назад и расскажите все врагам. Нет желания? Не сомневался. Только из-за меня вы все еще живы!
– Довольно! – вмешалась женщина. – У вас нет причин спорить!
– Разумеется, нет. Я – лорд-правитель, а он – всего лишь рыцарь с Новых Земель. Нам в самом деле не о чем спорить, все и без того ясно. Амадинллин, куда нам идти дальше?
– Нам?! Вы, милорд Форест, жаждали добраться до своего дома, и вот вы здесь. В безопасности. Возвращайтесь в свою крепость, прячьтесь за стенами, пишите письма регенту и всем, кому пожелаете, а я продолжу оберегать Амадинллин на ее важном и нелегком пути. На котором милордам нет места.
– Я сам решу, есть ли мне место на вашем пути!
Дальнейшую перепалку женщина слушать не пожелала. Она выбралась из телеги и уселась на одну из лошадей, после чего поспешно отделилась от спорщиков. Райан продолжал восседать среди мешков, а Огрор – на козлах, и догнать ее они не могли. А может, и не пожелали, увлекшись друг другом. В отдалении от них стало тише, Мэнди погнала лошадь еще дальше, обогнула всю вереницу спутников и опередила ее. Здесь духи были слабее и их голоса звучали очень тихо. Женщине требовалось одиночество и спокойствие, чтобы расслышать их. Побыть же наедине ей не позволили.
Саиррганг поспешил за воительницей:
– Человек из Других Земель не хочет уходить, Амадинллин. Почему?
– Не знаю. Он добрался до своего дома и теперь в безопасности. Он скоро уйдет, Саиррганг. Ты мешаешь мне, иди к остальным.
– Он не хочет уходить. Он продолжает идти за нами. Я не хочу идти с ним как одно племя! Я не желаю сидеть с ним на одном поле и есть с одного костра. Он оскорбил меня и мой род, он оскорбил мое оружие, моих предков. Он или уйдет, или ответит за свои слова.
– Вождь Райан не знает наших законов.
– Мы тоже не знаем их законов, но отвечаем, если нарушаем.
– Вождь Райан не хотел оскорблять твоих предков. Он вождь, и он свободен, он может идти куда хочет. Ты не должен мешать ему. Ты не должен мстить, вожди из Других Земель сильны. У них есть люди, много людей. У них больше людей, чем во всех наших племенах, и много Железных людей, а их Дома из камней неприступны. В Других Землях свои законы. Если ты нападешь на вождя, тебя станут судить – мне говорили – и отдадут злым людям. Не трогай вождя. Не трогай никого, мы пришли за своим вождем, остальное нас не интересует.
– Почему я должен прощать им все?
– Ты не должен. Не прощай. Но и не трогай никого.
Саиррганг не желал успокаиваться и только больше сердился. У них с Райаном конфликт тянулся и после той стычки. Если вождь предпочитал делать вид, что никого не замечает, то соплеменник Амадинллин напрашивался на продолжение. Темнокожий мужчина был настроен разозлить врага и сойтись с ним в честном бою. Он провоцировал, обзывал, сердил, бросал открытые вызовы, а каждый отказ распалял его лишь пуще прежнего. Оскорбление предков требовалось смывать кровью.
– Скажи своему вождю, чтобы убирался.
– Он не мой, – возразила женщина, но Саиррганг проигнорировал ее слова.
– Здесь для него нет места. Он не нужен нам, он чужак. Пусть уходит. Скажи ему, что он должен уходить. Сейчас же. Или пожалеет.
Спутник выплюнул последние слова и помчался вперед. Разведать обстановку или для того, чтобы не позволить Мэнди оставить за собой последнее слово?
Духи не отвечали ни на одно из обращений Амадинллин, и сколько бы она ни удалялась от спутников, ситуация не менялась. Ее волновало молчание. И тревожило нежелание здоровяка из рода Форестов отправляться домой. Мэнди не хотела говорить об этом с Саирргангом, так как знала ответ. Вечером после плотного ужина она отвлекла Райана от разговоров с мужами.
– Ты не уезжаешь домой, Райан-вождь. Почему? Если тебе нужна помощь, мы проводим до первого Дома из камней. Мои духи молчат, мне все равно куда идти.
– Я не боюсь путешествовать в одиночестве по своим землям. У меня здесь нет врагов, а мой народ любит меня. Но мне подумалось, что отправиться с вами будет правильнее – я ищу Ховвила, а ты – своего лорда. Скорее всего, раз мы подозреваем одних и тех же людей, нам в одну сторону.
– Ты хотел вернуться домой и писал брату, – напомнила женщина.
– Я хотел вырваться из плена! А Клейсу я еще напишу. Право, как я смогу смотреть в глаза своей семье, если вернусь домой спустя столько дней? Без людей, без Ховвила, без всего… Нет. Я не хочу прослыть Райаном-Трусом, Райаном-Глупцом или Райаном-без-всего.
– Ты можешь остаться в Доме из камней где-то здесь. Мы вернем тебе Ховвила, когда доберемся до врагов.
– Еще лучше! Сидеть в тепле и покое, за высокими стенами и ждать, пока за меня все сделает женщина! Ты за кого меня принимаешь?
– В моих землях считается, что… – С Жестокими людьми было сложно, они не хотели запоминать информацию, и приходилось повторять по многу раз. Особенно то, что касалось отношения к мужчинам и женщинам. Амадинллин уже настроилась говорить одни и те же слова, на ее памяти, в десятый раз, однако вождь перебил ее:
– Да, я помню. Ваши женщины не похожи на наших леди, и ты тем более не похожа. Однако я мужчина, и я живу здесь. Я привык к местным женщинам и думаю так, как и положено мне, мужчине и лорду из Ферстленда.
Разговор постепенно перетек в другое русло. Мэнди не раз пыталась переубедить здоровяка, но тот оставался непреклонным. С каждой минутой он все больше упирался. Ближе к тому времени, как люди начали разбредаться в наспех сооруженные шалаши и в шатер, который разбивали специально для важного Райана, а женщина выкроила очередные несколько минут на переубеждение собеседника, к лагерю начали приближаться крепкие воины-всадники. Они окружали стоянку, и заметить их удалось лишь к тому моменту, как часть совершила ошибку и вышла из тени. Мэнди схватилась за оружие, Райан последовал ее примеру, а Огрор свистнул, привлекая внимание своих приятелей.
– Это ваши телеги брошены вон там? – один из прибывших указал в сторону границы с плохим вождем, который не выпускал Райана. – Кто вы такие?
– Кто вы, чтобы нам отчитываться перед вами? – Огрор, как и другие, уже был вооружен. Мэнди не всегда понимала его и противилась его настойчивым ухаживаниям, но, когда дело касалось защиты, Железный человек из Дома из камней проявлял себя превосходно. На него можно было положиться. Вождь не мог похвастаться такой же быстротой, не отличался умением сражаться, зато брал массой и надвигался как скала. В этот раз он предпочел решать словами. Может, потому что это была его земля.
– Я – лорд-правитель Райан Форест, хозяин этих владений, – он выступил вперед. Безоружный глупец. Амадинллин давно научилась пользоваться мечами Жестоких людей, здесь, в Других Землях, они были эффективнее копий и другого привычного оружия ее племен. И он оказался ближе топора.
Женщина последовала за вождем, мягко держа рукоять одной рукой и поддерживая клинок у основания второй – она знала, что крепко сжимать пальцы не имело смысла, любое оружие должно удобно ложиться и легко скользить в руках, поворачиваться и, самое главное, не причинять боли, когда оно соприкасается с препятствием. Из положения, в котором находился ее клинок, она с легкостью могла перейти в наступление, откуда бы ни напал враг.
Огрор подался вперед, намереваясь отправиться следом, но его ноги не оторвались от земли. Он выбрал себе хорошую позицию и не хотел ее терять. Верный выбор.
– Милорд Форест! – Люди почти одновременно спешились и встали на одно колено перед Райаном. – Просим вас о великодушии и прощении, милорд Форест. Мы, недостойные подданные, не признали правителя…
Амадинллин скривила лицо, сплюнула и убрала меч. Ей не нравилось, что вождь заставляет людей стоять на коленях перед ним. Вожди в Дэйбрейке, и тем более в кланах, не поступали так. На колени вставали лишь те, кто был унижен, лишь проигравшие и пленники, но никак не соплеменники друг перед другом. Обычаи Других Земель казались страннее с каждым днем.
Теперь Райан мог уходить, и не стоило переживать за его безопасность. Воительница была уверена, что утром они расстанутся и прибывшие воины проводят хозяина, перед которым они добровольно падают на колени, но этого не случилось. Вождь не пожелал отправляться с теми, кого назвал разведчиками с границ, передал с ними письма, которые надо было отправить, и соизволил продолжать поиски Ховвила. Трое из прибывших остались с Амадинллин и назвали себя защитниками вождя.
– Где ж вы были, защитники, когда вашего хозяина убивали? – пробурчал Огрор. Он давно жил в Дэйбрейке, знал многие традиции и правила Других Земель, но относил себя скорее к таким, как Мэнди. Женщина ни разу не видела его унижающимся, подобно пленнику, перед кем-либо. В отличие от прибывающих из-за большой воды других Железных людей.
С вождем, именующим себя милордом Форестом, женщина свела общение на нет. Запретить мужчине следовать за ней она не могла, Ховвил был семьей для Райана, как Венс для Мэнди. Правитель пытался снова и снова завести разговор, но женщина сердилась. С одной стороны, она ожидала чего-то подобного, а с другой… С другой стороны, он весь путь казался иным. Осознание, что она зря считала Райана отличающимся от прочих главарей в Других Землях, расстроило Мэнди, и она даже не сразу услышала духов. Они вновь повернули отряд, затем снова и снова.
Духи вернулись, и Амадинллин не могла этому нарадоваться. К сожалению, ее мнение не разделило большинство сопровождающих, особенно когда отряд снова застали дожди. В этот раз мелкие, непродолжительные, но достаточные, чтобы промочить одежды, испортить настроение и утомить и без того уставших путников.
Погода вынудила разбить лагерь еще днем, в отдалении из облаков вынырнули горные вершины. Как назло, дождь закончился сразу после этого. Саиррганг не скрывал ненависти к вождю, а после преклонения колен не переставал убеждать приятелей в своей правоте. Именно с него началась волна плохого настроения, повышенной злости и конфликтов, которые к позднему вечеру переросли даже в мелкие драки и взаимные обвинения.
Амадинллин вынужденно отлучилась от источника шума, чтобы переговорить с духами, пока Огрор, Райан и еще несколько человек пытались уладить конфликты. По возвращении все сделалось ничуть не лучше, и те, кто выступал за мир, теперь и сами лезли выяснять отношения.
На этом неприятности не закончились. Духи предупреждали женщину, что так случится, и именно в тот вечер пятеро Железных людей из отряда Мэнди соизволили напомнить ей, что она женщина. Они поджидали ее в шатре и рядом с ним, и только по одному появлению улыбочек на их лицах Мэнди поняла, чего люди желают. Близости и удовольствия.
Воительница не кричала, она не привыкла звать на помощь. Зато она привыкла сражаться за себя и не собиралась сдаваться просто так. Быть может, если бы их было двое или трое, отбиться получилось, а с одним мужчиной Мэнди могла справиться без проблем, но увы. У нее никогда не было мыслей, похожих на мысли женщин из Других Земель, она не видела смысла сохранять себя для кого-то. У воительницы были мужчины, однако всегда лишь с согласия обеих сторон, и никак иначе. Свобода выбора в понимании соплеменников Мэнди была важнейшей вещью в жизни каждого человека.
Герои-спасатели прибыли к тому моменту, как Мэнди уже обнажили ниже пояса, порвали ей рубаху, разбили лицо и уложили женщину спиной вверх. Райан, перед тем как обнажить оружие, громогласно обвинил рыцарей в нарушении обетов, а Огрор, ничего не сказав, пронзил мечом одного из пятерых. Как только воины переключились на пришедших, женщина воспользовалась этим, подобрала оружие упавшего и бросилась в бой.
Трое насильников умерли в шатре Амадинллин еще до того, как остальные конфликтующие успели сообразить, что происходит настоящее сражение. Один был тяжело ранен, женщина оставила его истекать кровью, а пятого вождь предложил судить. Огрор, к удивлению, согласился, и когда Райан предложил организовать суд и вынести приговор, сказал:
– Он виновен. И ему один приговор – смерть. – После вынесенного вердикта Железный человек швырнул бывшего спутника на землю и нанес ему несколько ударов острием между ног.
Крики умирающего привлекли других людей из помощников. Женщина не рассчитывала, что ее поведение одобрят, она знала, что найдутся те, кто скажет, что и сам бы присоединился. Найдутся и те, которые в самом деле присоединились бы, если бы знали, что им ничего не будет. Такие люди встречались всегда и везде, даже среди ее клана. Но в этот раз все сложилось совершенно не так, как предполагала женщина.
Большая часть спутников Амадинллин, за исключением разве что ее соплеменников, заявила, что их обманывают и водят по кругу. Многие из них были злы, что их приятелей и друзей или знакомых, с которыми они путешествовали, убили. То, что таким образом мертвецы получили по заслугам, рассерженных не волновало. Некоторые и вовсе стали говорить, что изначально считали, будто мужам не положено следовать за женщиной, кем бы она себя ни возомнила, и произошедшее лишь подтвердило их опасения. Недовольные люди вещали о десятках совершенных крюков, сетовали на постоянную угрозу жизни, жаловались, что не планировали спасать лордов потому, что духи что-то там указывают Амадинллин. В течение всей перепалки никто так и не выпустил оружия из рук.
Незначительная часть оставалась на стороне воительницы и сгруппировалась вокруг нее для защиты. Во главе, естественно, стоял Огрор. Другая же, оставшаяся в меньшинстве, согласилась – следовать за женщиной не стоит, тем более когда совсем недалеко остался небольшой городок и приличного вида трактир, стоявший за его стенами и суливший сытную еду, выпивку и женщин, не говоря уже о теплых постелях, в которых можно отдохнуть ото сна на сырой земле, – но не желала слишком воинственно выступать ни на чьей стороне.
Отряд разделился. Мэнди с облегчением выдохнула – это лучшее, чем могло закончиться.
Огрор пытался переубедить людей, Райан отдавал приказания своим людям и разъяснял кому-то положение дел, пара-тройка спутников воительницы никак не могла выбрать, к кому присоединиться. Ждать и тем более участвовать в балагане Мэнди не собиралась, у нее было не так много свободного времени. Женщину настойчиво вели, и она ограничилась лишь короткими фразами:
– Духи предупреждали меня. Они говорили мне. А я предупреждала тебя, когда мы добрались до Других Земель. Я должна была покинуть лагерь. Это только начало.
Высказавшись, Мэнди поспешила сделать то, что требовалось, – убралась из лагеря. Зачем смотреть, как конфликты повторяются снова и снова? Зачем испытывать судьбу, когда известен исход? Зачем надеяться на то, что поддерживающие ее переспорят, и верить, что оружие не окропится кровью? Духи не ошибаются.
Дальнейший путь проходил куда более спокойно, часть людей, отправившихся следом, не посмела донимать воительницу разговорами, и без постоянного отвлечения голоса духов звучали отчетливее. Уже во время привала Огрор подсел к Амадинллин и спросил о самочувствии. Ему было интересно, что с ней успели сделать, а чего нет. Мэнди поблагодарила за помощь и предпочла уйти от дальнейших расспросов, пересев подальше.
Ночь выдалась на удивление теплой, и вместо того, чтобы просто полежать и отправиться вперед в гордом одиночестве, чтобы более никто ее не замедлял и не мешал ей исполнять долг, воительница уснула и проспала дольше остальных. Общение с духами выматывало ее не меньше, а то и больше, чем с людьми.
С каждым днем голоса становились настойчивее и громче, они сопровождали Амадинллин весь день, и к вечеру она так уставала, что могла лишь спать и восстанавливать силы. Еда не лезла в воительницу. Ей было все равно, что происходит в лагере и насколько мирно сосуществуют вождь Райан и Саиррганг, утром они оба встречали женщину живыми, а значит, вполне могли обходиться и без ее вмешательства.
Наконец в один из дней Амадинллин и ее сопровождение увидели в небе дым от костров. Пока мужи решали, что им делать, Мэнди поспешила вперед. Лесок с высокими деревьями и густым подлеском, стоявший на крутых холмах, скорее походивших на сточенные временем горы, затруднял путь. Лошади не могли идти по кочкам и тащить на спине всадника, а спешенный отряд двигался еще медленнее. Особенно отставали те, кто вел кобыл, не привычных к военным походам. То и дело за спиной Мэнди кто-то ругался и падал, одну из лошадей невнимательные Железные люди привели прямо в неглубокий овраг. Животное то ли сломало, то ли подвернуло ногу и более не могло идти. Подталкиваемая вперед духами Мэнди была вынуждена вернуться обратно, лишить лошадь жизни, чтобы освободить ее от мучений, а людей от медлительности и размышлений, как быть. Лишь после этого женщина продолжила продираться через кусты.
Спутники молчали. Райан жалел кобылу и неотрывно смотрел в спину Мэнди, женщина чувствовала взгляд, однако ей было все равно. Они прошли по направлению к дыму от костров почти весь путь, когда стемнело. Зверье замедляло их, и воительница предложила бросить лошадей, привязать их и идти дальше. Однако глупые Железные люди боялись, что их четвероногих съедят дикие звери и дальнейший путь придется продолжать пешком.
– Оставайтесь здесь и охраняйте! – ответила на это Амадинллин. Она накинула поводья своего скакуна на ветку дерева. Идти стало легче, она двигалась быстрее.
Вождь, Огрор и Саиррганг – он неустанно следовал то ли за женщиной, то ли за вождем из Других Земель – вскоре выбрались из леса. Трое воинов сопровождали своего вождя, еще и умудрились вывести по лошади, а двое Железных людей неотступно следовали за Заботливым рыцарем.
– Куда нам дальше? Я не вижу дыма… Почему вечерами не жгут костры? – спросил Железный человек.
– Не знаю, – коротко ответила Амадинллин. – В ту сторону.
Она чувствовала, куда идти, и вскоре небольшая компания добралась до высокого холма. Подъем осложнялся размокшей землей, трава была вытоптана так, словно здесь постоянно паслись животные и ходили люди. Дождь, который начался, еще пока спасительные ветви с листьями скрывали гостей, не желал заканчиваться. Он промочил одежды, превратил землю в скользкую грязь, но хотя бы не усиливался.
Первой на вершину вскарабкалась Амадинллин, она не боялась перепачкаться и после каждого падения вставала и шла дальше. Как бы она ни противилась, Огрор помогал ей, подталкивая и удерживая на особо неприятных участках. Только из-за Железного человека женщина оказалась впереди.
Вождь Райан забирался с большим трудом, могучее тело проваливалось в грязь почти по колено. Он застревал, возвращался за сапогом, снова лез. Огрор спустился, чтобы помочь ему, а Мэнди принялась осматриваться.
С холма воительница видела лагерь на некотором расстоянии от подножия. Между ней и поселением, на возвышенности поменьше, стояли вбитые в землю столбы, и на одном из них виднелся привязанный человек. Женщина уже успела наслушаться про древние ритуалы и жертвоприношения, она видела подобное и в своем клане, и в чужих. Но этот человек выпутывался, рядом с ним не было никого, а сам он не походил на жертву.
Только переведя взгляд вниз, между холмами Мэнди рассмотрела столпотворение вокруг круглых каменных платформ, расположенных на разных уровнях. В середине, между этими алтарями, в самом низу, виднелась самая большая площадка с огромной чашей из камня в центре. На каменных кругах лежали люди.
Амадинллин потерла лицо рукой, размазывая грязь. С этого расстояния было сложно разглядеть всех, но на самой высокой, той, что находилась ближе всего к женщине, среди тел и грязи, она увидела темно-медную голову, такую же, как у вождя. Человек, которому она принадлежала, был еще жив, он двигался.
Райан поднялся, и вместе с ним забрался и запыхавшийся Огрор. Мэнди повернулась и заметила, что Железный человек потерял шлем и порвал накидку. Саиррганг присоединился к женщине намного раньше и теперь лишь говорил на ее языке короткие и громкие ругательства. Он считал, что подобного не случалось на родине, и лишь Жестокие люди, которые называли его соплеменников дикарями, могли позволить себе такую бесчеловечность.
Амадинллин согласилась.
– Проклятый дождь! – Вождь обтер руки о штаны. Вершина была ровной и почти не вытоптанной. Трава крепко держала землю, не скользила и выглядела чистой. До того как по ней прошлись незваные гости.
Местный вождь присел, сорвал пару пучков, чтобы протереть лицо, посмотрел в сторону площадок и застыл:
– Ховвил! Это Ховвил! Вон там!
Здоровяк так и поднялся с травой в руках и подался вперед. Мэнди не сразу поняла, что он идет к спуску, чтобы добраться до плит. Огрор хотел ему помешать, но вождь оттолкнул Железного человека. Когда он что-то решал, то становился сильнее.
– Вождь Райан, стой! Ты упадешь и свернешь шею, – воительница подняла руку, чтобы схватить мужчину, но небо в один миг озарила вспышка. Яркая, болезненная, она проникала даже через закрытые веки, лишая зрения и ощущения пространства. Она словно выжигала внутренности и выворачивала что-то, сокрытое глубоко в душе.
Кроме нее, не осталось ничего.

Мортон

Письмо из Смоллсворда принесло радостную весть – заявившиеся в город люди Райана сунулись к птичникам, чтобы отправить послания до Гринтри и Санфелла. В первую же очередь, как только Форест явился в Кнайфхелл, Бладсворд озаботился своей безопасностью и отправил приказы сначала по городам близ границ. Именно в них требовалось контролировать всех приходящих, а при упоминании королевских земель или любых вассалов Райана видеть в явившихся врагов. Любые письма в Гринтри, Санфелл и Фридомхелл теперь должны были отправляться только через Мортона, и никак иначе.
Горожане Смоллсворда безупречно выполняли инструкции лорда. Подданных Фореста, позабывших об осторожности, схватили, не только тех, кто говорил с птичником, но и отсиживающихся в это время в безопасности, – жители города, опасаясь прослыть предателями и изменниками, указали на гостей и выдали их местоположение.
Комнаты, в которых отдыхали пленники, обыскали, а когда нашли доказательства вины в виде свернутых и спрятанных в сумки плащей и накидок с гербом Великой Династии, взялись за пытки прибывших.
Благодаря стараниям палача удалось добиться признания. Пусть сломались лишь двое, этого хватило.
Теперь все, кого Райан отправил в Смоллсворд, были мертвы. Самого правителя-соседа до сих пор не нашли, но из-за этого не стоило горевать – рано или поздно либо голод, либо меч, либо стрела стражника из крепости у границ найдет Фореста. Неплохо было бы спрятать его тело раньше, чем регент узнает о пропаже и вероятной кончине брата и поспешит проверять все земли. Возможно, Его Высочество и вовсе не пожелает покидать Санфелл и не захочет бороться с виновными в смерти правителя рода – Мортон знал, что Клейс не покидал столицы дольше чем на несколько дней и не являлся на именины братьев и племянников по меньшей мере в последние пару лет. Быть может, ему уже нет дела до семьи, но уповать на это не стоило.
Наконец-то жизнь начала налаживаться. Мортон не мог найти времени на просителей. Он не то что не успевал принимать лордов, у которых случались беды и требовалась помощь, но даже не отвечал на их письма. Воин от макушки и до пят, он не умел распылять внимание и всегда желал сначала хорошо покончить с одним делом и лишь после приниматься за следующее. Участь правителя оказалась куда тяжелее, чем он представлял себе.
Лорда Бладсворда неустанно преследовали жалобы и требования, просьбы и вопросы. За ним ходили писари со стопками папируса, бегал кастелян с описью провизии и просьбами ее переучесть. Гроссмейстеры вещали о недостатках трав у лекарей, о поломанных клетках и невернувшихся воребах, о малом количестве пернатых и неудовлетворительных условиях их содержания, о болезнях в городах. Люди были недовольны, понемногу за стенами замка начали вспыхивать бунты. Мелкие, легко подавляемые, скорее похожие на небольшие скопления групп в пару десятков человек. Пока.
– Милорд Бладсворд, люд пожаловал вновь, – доложил один из преданных воинов, тех, кто покинул с товарищем и командующим Санфелл, чтобы стать подданным лорда.
– Чего им понадобилось в этот раз? – резко спросил Мортон. Он не желал общаться с простолюдинами, их проблемы казались смешными, особенно теперь, – то им не хватало зерна, то корову украли культисты, то кто-то похитил незамужнюю девку или избил и отобрал все деньги юношей, которые возвращались домой от соседей. Лорд понимал, что во всех бедах крестьяне виноваты сами. Понимал и то, что они горазды на выдумку и более чем способны оболгать кого-то, чтобы выглядеть жертвами.
– Жаловаться пришли, не иначе, милорд Бладсворд. Есть им нечего, беспорядки в городах наших, говорят, учиняются. И деревни обкрадывают. У кого-то крыши прохудились, а мужчин не хватает, у кого-то приданое украли, и дочь теперь замуж нищая пойдет. Боятся, что жениха достойного не отыщется. Кто-то дары принес вам, в помощь хочет людей попросить, а кто-то – кобылу новую.
– Пусть своим умом и силами заработают и на зерно, и на приданое, и на новую кобылу. Я не должен обеспечивать крестьян, которые ничего делать сами не способны. Лентяи среди подданных мне не нужны!
– Да как же они сами справятся? – на лице воина проявилось неподдельное удивление. – Они ж к вам, лишь когда совсем помощь нужна, идти начинают. Никто лорда просто так не станет донимать. Может, выйдете к ним, примете просильщиков? Сами и узнаете, чего у них и как…
– Делать мне нечего! Пусть им скажут, что грядет война, у нас нет ни лишних монет, ни свободных рук. Вместо того чтобы обивать пороги и отвлекать меня, шли бы добровольцами в войска. Это их долг!
– Передадим, милорд Бладсворд. Но работать-то в полях кто должен, если все мужи пойдут воевать?
– Женщины и дети. Разве работа в полях тяжелая? – Мортон скривился. – Плуг к коню прицепил – и ходишь взад-вперед. Самое сложное – челюсть не вывихнуть, пока зеваешь.
– Не у всех есть лошади… – тихо попытался возразить один из собеседников, но лорд ничего не хотел слышать.
– Зерно горстями покидал вокруг себя – и снова гуляешь с плугом. Даже трехлетний ребенок справится, а у них там детей немало… Для чего они еще рожают? А собирать урожай еще проще, это не в военный поход ходить и не с врагами сражаться. Эти лентяи любят только прибедняться, прося о милости. Надоели.
Слова Мортона передали, но простолюдины упорно продолжали стоять под стенами города. Часть их расположилась у самых ворот, так как пускать внутрь Кнайфтауна лишних попрошаек правитель запретил. Когда обозы пытались протиснуться через толпы, люд, поначалу ведший себя почти смирно, начал звереть и нападать на телеги и извозчиков. Жалующиеся на голод и лишения стремились попасть за стены, и каждый раз, когда ворота открывались, десятки прибывших просачивались. Их продолжало прибывать со всех краев.
Рыцари и воины еще сдерживали толпы, но голодающие, из тех, что пробрались, принялись разграблять торговцев, пекарей и мясников, и обиженные горожане также стали являться к лорду, чтобы пожаловаться на судьбу. Трактиры пока держали оборону, они не зря нанимали защитников, но надолго ли?
– Милорд Бладсворд, люди хотят видеть вас, – докладывали каждый день Мортону.
– Милорд Бладсворд, что делать? Толпа наседает на ворота.
– Милорд Бладсворд, вам бы принять их и помочь нуждающимся. Людям страшно, а когда их правитель не выходит к ним… – советник из Кнайфхелла, тот, что был верен сначала Брейву, а после перешел к его дяде, по наследству, без конца начинал подобные разговоры.
Надо было отправить его прочь уже очень давно, лучше всего вместе с племянником или с племянницей. Теперь же, когда старик Тэйнам слишком много знал, он мог навредить правителю, переметнувшись к врагам. Убивать его было бесчеловечно – он уже ослеп на один глаз, второй, если верить словам старика, различал лишь силуэты, а по лестницам и тем более вне стен мужчина передвигался лишь благодаря помощникам. Совершенно не опасный, пока находился в главном городе, неспособный самостоятельно покинуть его и явно не желающий делать этого советник представлялся Мортону частью строения, а не отдельной личностью. Руки Тэйнама дрожали, и писать он был уже не в состоянии, единственное, что ему оставалось, – говорить. Уж здесь он отводил душу настолько, что правитель порой хотел забыть о возрасте и хорошенько зарядить старику.
– Я знаю, – перебил мужчину Мортон. – И я слышал это уже сотни раз! Довольно. Взгляните в лицо правде – они стоят под стенами и могут тратить на это силы и время. Они могут находить способ прокормить себя, раз все еще не передохли от голода. Следовательно, все эти просители лишь прикидываются беззащитными и нуждающимися. Они нуждаются не в помощи, они нуждаются в плети и розгах!
– Но, милорд Бладсворд, эти люди голодают. Их дети умирают без пищи, и они вынуждены красть еду. Горожане сердятся, они просят вас разобраться и приходят с жалобами. Все пекарни давно разграбили, пекари вынуждены нанимать защитников и платить им, и потому цены взмыли вверх и стали недоступны для большинства жителей Кнайфтауна. Мясники чаще вынуждены рубить грабителей, чем мясо, а все три лавки пряностей разнесли, не оставив и двух целых досок. Мед, травы и коренья, сушеные цветы, все пропало – или съедено, или втоптано в грязь. Обе дочери Итгира – моряка, занимающегося торговлей с Новыми Землями, – пострадали, говорят, над ними надругались…
– То есть простолюдины не только мешают мне и моему войску, но еще и портят жизнь горожанам? – возмутился наместник, и советник согласился с ним при помощи кивков. Впрочем, иногда Тэйнам не контролировал себя и кивал, пока думал или разминал шею. – Они грабят, ранят, да еще и насилуют?
Советник вновь кивнул, но уже менее уверенно, всего раз. Его единственный зрячий глаз пронзительно смотрел на лорда. Видел ли он хоть что-то или лишь одно пятно?
– С этим и правда пора кончать! Этих людей давно пора отправить на виселицу и к палачам, им не нужна помощь. Их исправит только смерть.
– Но, милорд Бладсворд, – вновь начал спорить одноглазый старик, – как же так? Их беда в том, что они голодны и напуганы. Им надо помочь, а не наказывать. Вы можете убедить их, что все вскоре наладится, пообещать помощь, как только закончатся тяжелые времена. Вы можете успокоить их, и они обязательно послушают. Люди не знают, что делать, они не понимают, что происходит. Им нужен главарь, правитель, слова которого они жаждут услышать.
– Толку нам с разговоров? А если они начнут убивать? Всех, кто, по их мнению, им не друг.
– С ними следует попробовать переговорить в первую очередь и лишь после что-то предпринимать.
Верные воины также не стали поддерживать лорда и выбрали сторону помощника. Бладсворд считал их своими друзьями, и подобное отношение очень оскорбило его. Разумеется, приятели из Санфелла после всячески пытались убедить наместника, что действовали так лишь потому, что желали помочь, но Мортон-то знал, как дела обстоят на самом деле: советник вдолбил в глупые и пустые головы вояк собственное мнение и заразил их своими принципами. А, быть может, верность прекрасно продавалась за звонкие монеты?
– Ходят слухи о самой страшной напасти – о Культе Первых. Говорят, что вы поддерживаете Культ, милорд, и люди верят. Вы должны переубедить ваш народ, – продолжал наседать советник. – У вас с вашими людьми общий враг – не голод и война, а Культ Первых, – и это сплотит вас, даже если до того были разногласия. Те, кто обвиняет вас в пособничестве культистам, не смогут ничего добиться, если вы будете действовать верно.
– Я вас услышал. Ваши советы, быть может, были бесценны для Брейва или моего брата, но я жил в Санфелле, я сражался в битвах и не просто стоял в стороне и командовал, а был в самой гуще! Я встречался с недовольными людьми, с бунтовщиками и их главарями-ораторами лицом к лицу, я боролся с культистами, которые тогда еще носа не смели высунуть, тогда, когда большая часть этих простолюдинов еще только родилась! Я знаю, что мне делать и как вести себя со своими подданными, а ваши советы – однобоки и стары. Рыцари вашего возраста в Санфелле, если и доживают, не допускаются до обучения, и не потому, что с трудом передвигаются, а потому, что начали возвращаться умом в прошлое. Они перестали успевать за временем и идут назад, они говорят о тех вещах, которые уже не нужны. О старых кораблях и старых доспехах, об оружии, которое было неудобным и тяжелым, о попонах, которые делали старые, мало обученные мастера. Устаревшее поколение.
Советник был стар, он доживал свой век, но повел себя как ребенок и обиделся на правду. Да, он не показывал этого, мужественно вытерпел слова Мортона и раскланялся на прощание, насколько мог, но при каждой последующей встрече лорд Бладсворд чувствовал, с какой неприязнью смотрит на него старик. Тэйнам отвечал вежливо, лишь по делу и больше не лез со своими размышлениями, куда не следовало. Это было приятно и стоило произнесенных грубостей.
Тело Райана до сих пор не нашли, что несколько волновало наместника. Он не хотел отправлять из города еще отряды, потому что боялся остаться без должного количества охраны. И в скором времени он понял, что решение оставить стражу и воинов рядом было верным.
Уже несколько дней прошло с тех пор, как советник поругался с лордом, и недовольство взбунтовавшихся начало возрастать. В городе еще имелись зажиточные и запасливые люди, те, кого можно было обкрадывать, народ находил что есть, за пределами же Кнайфтауна пропитания почти не было. Драки стали обычным делом, гонцов перестали пускать в город – первых лишь стащили с лошадей. Через пару дней прибывшего гонца не только не пропустили, его сбросили с коня и почти что разорвали на куски голодные и озлобленные просители. Бунтовщики устроили драку и между собой, потому что не могли поделить лошадь. Хорошего скакуна, как передали Мортону, в мгновение ока превратили в растерзанный кусок мяса. Костры, которые жгли у самых стен, помогли приготовить добычу, а может, ее поедали сырой – никто не знал.
Обозы, которые шли в столицу, не пропустили. Когда воины вышли, чтобы прогнать бунтовщиков и спасти то, что не успели разграбить, толпа напала и на них. Конечно же, часть простолюдинов пострадала в процессе, вид мертвых товарищей охладил пыл остальных, но, к сожалению, и среди людей Бладсворда появились потери.
Постепенно конфликт лишь усиливался и грозил перерасти в нечто неуправляемое. На этот раз Мортон был вынужден согласиться с тем, что ему без конца вещал советник, но принимать народ теперь грозило вспышками гнева внутри замка. Сдерживать толпу за стенами удобнее и безопаснее.
Нападения не заканчивались, никакие угрозы не помогали. Когда же начали страдать и обозы, и направляющиеся в столицу по самым разным делам как одинокие путники, так и небольшие группы, лорд Бладсворд принял решение и отправил солдат очистить в первую очередь Кнайфтаун и выгнать всех недовольных вон. Их выставляли за стены силой, а когда это не помогало, то убивали особо буйных, чтобы продемонстрировать серьезность намерений. Первые два десятка были вздернуты на площади, но это лишь ужесточило простолюдинов, и те, отчаявшись, решились взять замок штурмом. Разумеется, у них ничего не получилось, и в течение всего нескольких часов от целой толпы осталась жалкая горстка. Редкие выжившие мужчины, множество женщин и детей разбегались, желая скрыться от расправы верных подданных Мортона. Теперь они сами, добровольно, несмотря на сопротивление до этого, бежали прочь, к стенам. Но лорд Бладсворд приказал уничтожить бунтовщиков в назидание, а не распахивать перед ними ворота. Надо было думать раньше.
Мерзкие люди долго портили ему настроение, сердили его, не позволяли нормально решать проблемы с Форестом и культистами, которые не только похитили Ховвила, но еще и решили даже не информировать о планах главного союзника. Наместник понял, что все это время им лишь пользовались и он не занимает никаких позиций в рядах Культа. Бладсворд попался культистам именно тогда, когда был слишком расстроен и зол, желая отомстить. Уже заняв место правителя, он начал обдумывать свои ходы и хотел перестать помогать Культу, реже общался с новым бастардом Голдрэтом, взявшим на себя лидерство, неохотно пускал его людей через земли востока в порт и наоборот, с кораблей. Когда начали прибывать культисты вместе с пленниками, он и вовсе понял, что ввязался во что-то грозившее плахой без учета положения лорда, во что-то, в чем он многого не понимает, и может стать жертвой.
Быть может, бывшие союзники что-то почуяли или им кто-то доложил – после жизни в Санфелле лорд знал, что шпионят все, за всеми и всегда. Именно потому культисты, скорее всего, и вознамерились украсть Ховвила. Мортон слишком поздно понял, что просьбы одолжить денег Культу и принять послание от Ивтада, которое культистов обязали высказать лично, были наспех придуманы лишь для того, чтобы проникнуть в замок и выкрасть мальчишку.
Возможно, члены Культа незадолго до похищения решили сниматься с места и прекрасно поняли, что Мортон спохватится только спустя несколько дней, за которые они успеют затеряться. Бладсворды тщательнее всех оберегали свои границы, у них для этого имелись условия – рвы, овраги, долины, где легко просматривалась местность на многие мили, однако больше года назад, когда наместник уже вернулся в родной дом и успел освоиться, его попросили о помощи, и он подписал грамоты, благодаря которым его друзья могли ходить через границу. Брейву он сказал, что эти люди являются его приятелями и он не смеет отказать в просьбе тем, кто поддержал его в свое время. Племянник более не спрашивал. Но тогда люди бастарда Голдрэта вели себя значительно осторожнее и тише.
Изменения произошли, стоило Мортону остаться единственным правителем востока и сесть на трон Кнайфхелла, постепенно культисты начали все более проявляться, они становились заметнее, разрастались, их набеги на деревни делались чаще, а уж когда стали пропадать лорды и леди, особенно те, которые следовали к Бладсворду или от него, мужчина понял, что более молчать и дозволять подобное он не должен. Грубое письмо Ивтаду могло испортить отношения и дать тот самый толчок к прекращению сотрудничества. Мортон догадывался, что рано или поздно его будут поджидать проблемы из-за душевнобольных приятелей, но то, что все может приобрести такие масштабы, – никогда.
После того как перебили первую волну бунтовщиков, мира не наступило. Пара дней тишины, и волнения вновь охватили город. Не только по ту сторону городских стен собирались толпы недовольных, но и по эту. Слуги боялись выходить из замка, так как опасались расправы. На городские ворота наседало преисполненное ярости отребье, и, словно повторяя за недалекими умом собратьями, горожане тоже решили внести лепту. Бунты и недовольства переросли в настоящую борьбу с рыцарями и воинами лорда. Бладсворд принял решение в гордом одиночестве, он не желал более никого слушать. Да, он и раньше не всегда прислушивался к советам, но в этот раз вовсе не позволял никому даже высказаться. Довольно терпеть и идти на уступки, раз одной расправы оказалось недостаточно.
– Всех, кто не пожелает убираться, гоните силой. Всех, кто оказывает сопротивление, давите лошадьми. Всех, кто не пожелает отступить и после этого, убивайте! – таков был приказ наместника. Он пришел смотреть на стену замка, что происходит с бунтующими в городе.
Люди, когда среди них стало возрастать число раненых и убитых, окончательно лишились ума и забыли про страх перед рыцарями и воинами. На людей Бладсворда нападали, как обычно бросаются на врагов. Наместник не желал терпеть подобного проявления непослушания и отдал приказ уничтожить всех. Он не слушал, как его отговаривали, как убеждали повременить, как предупреждали о неурожайных годах, – ему было все равно, он желал поскорее расправиться с одной проблемой и взяться за другую.
От созерцания кровавой бойни его отвлек слуга, принесший письмо. На границе с Форестами через одну из крепостей пытался пройти на свои земли не кто иной, как Райан, живой и здоровый. Люди разбили его небольшой отряд и должны были убить его, но на них налетела орда из рыцарей и темнокожих разукрашенных дикарей, вызвав замешательство. Пленник восточных земель вместе с несколькими выжившими спутниками сумел скрыться, люди ищут его, но пока безрезультатно. Разведчики и поисковые отряды клялись, что не подведут правителя, но настроение Мортона испортилось окончательно.
– Все это отребье, это племя простолюдинов, которое ждет за воротами… Уничтожьте их всех.
– Быть может, их лучше прогнать, милорд Бладсворд, и уничтожать только тех, кто противится? В прошлый раз…
– Нет. Убейте их всех. Я довольно возился с ними и слишком многое им прощал. Уничтожьте их, сожгите или закопайте, а некоторых, думаю, десятка два, подвесьте над воротами и на площади – чтобы знали, как не следует поступать со своим правителем и что ждет предателей. Может, тогда в следующий раз они станут пахать поля, а не нападать на мои обозы.
Выполнить приказ согласились единицы, большая часть из которых были рыцарями – они привыкли повиноваться сюзеренам, обучаясь этому с самого детства. Воины же, подавляющее большинство, решительно сложили оружие, а часть и вовсе перешла на сторону простолюдинов, защищала детей и женщин и помогала предателям бежать. Враги Мортона сами открыли себя. Всех их, поголовно, как только удавалось схватить, Бладсворд отправлял к палачам, решив, что виселица – чересчур легкое наказание.
Послать на помощь в поисках Райана было некого, многие люди отправились на войну. Вести, которые долетали до Мортона, гласили, что сражения окончены, к Кеирнхеллу прибыло войско Его Величества, лордов собрали и повезли в Санфелл, в том числе вассалов и командующих лорда Бладсворда. Клейс Форест что-то задумал, и это не нравилось наместнику. К сожалению, Бладсворд слишком поздно узнал о произошедшем, лишь один товарищ Мортона, с которым восточный лорд познакомился еще во время войны с Дримленсами и единственный в Санфелле, кому он мог доверять, сумел подкупить птичника и отправить предупреждение другу.
Времени придумать, что делать с регентом и к чему приведет произошедшее, не хватило. Люди еще не разобрались с телами, хоть и прошло около полуцикла. Райана до сих пор не нашли, но пришла новая беда – королевские Серые рыцари, те, которые могли бы стать братьями Мортона, явились под стены его дома.
Войско во главе с другом Его Высочества сиром Торджем Проницательным, состоящее из четырех или пяти сотен, если правитель до сих пор мог верно оценивать силы противника, желало видеть лорда Мортона Бладсворда. Не нужно было иметь много ума, чтобы понять – вояки явились не полюбоваться на наместника, не поужинать с ним и не похвалить его за деяния. Первыми в городе их встретили тела, запах гниения крепчал, его отголоски доносились и до замка. Горожане, которые уже не первый день собирали, что только могли унести на себе, и позорно бежали из Кнайфтауна в другие земли, наверняка встретились Серым Братьям по дороге. Мортону стало не по себе от одной только мысли – он, благородного происхождения мужчина, воин, рыцарь, пусть и не принесший обетов как полагается, предстанет перед судом. А ему придется, регент позаботится об этом. Форест не любил наместника востока и получал неприязнь в ответ.
Мортон портил жизнь Клейсу всеми доступными способами и, пока был далеко, даже не задумывался, что рано или поздно регент решит отомстить. И вот возмездие под предводительством Торджа, не менее ненавистного Мортону человека, нарушающего обеты и заимевшего уже не одного бастарда, пришло к лорду с востока.
Скорее всего, Бладсворд не придумал бы ничего умнее, чем дать бой королевским подданным, однако его остановил советник. Дряхлый старец, которому мужчина не доверял и над которым смеялся, бесполезный человек, бесполезнее детей-полотеров, оказался единственным, кто по-настоящему поддержал наместника.
– Чего тебе надобно, старик? – прорычал на гостя Мортон, когда пожилой помощник племянника и отца вломился в его покои, едва не упал и дрожащими руками закрыл дверь. – Ты перед могилой совсем выжил из ума? Пойди прочь, я занят!
– Вам надо бежать, милорд Бладсворд, – советник произносил слова по-особому, немало зубов уже покинуло его рот. – Вы помните, что в подвалах под Кнайфхеллом есть каверны? Не погреба, а те, где ранее стояли алтари и изваяния Богов?
– Помню. – Мортон играл в этих подвалах вместе с братьями. К сожалению, старые постройки оказались ненадежными, и во время одного из таких походов для игр младший брат, на тот момент ему было, кажется, года четыре, убежал слишком далеко от остальных и потерялся. Мортону и особенно Ареллу как старшему от души всыпали.
Младшего же из братьев искали несколько дней, но так и не сумели отыскать ни живым, ни мертвым. Арелл до самой смерти заявлял, что Тхотер еще может быть жив, и то и дело отправлял на поиски людей. Было непонятно, на что надеялся глупец даже после того, как прошло больше четверти века. Наместник же предпочитал не вспоминать о пропавшем родственнике и тем более не винить в несчастьях себя. Со временем у него стало получаться.
Ареллу потребовалось десять лет, чтобы перестать убиваться, и еще десять, чтобы на место обвиняемого поставить Мортона – именно он, нынешний правитель, предложил Тхотеру бежать и хорошо спрятаться, потому что утомился от бесконечных вопросов. То, что второй брат тоже был ребенком, не имело значения.
К тому времени, как Арелл переложил ответственность на чужие плечи, отношения в семье уже не могли считаться близкими и душевными, а после общение сократилось в разы. На всякий случай Мортон посетил Храм, где ему отпустили грехи за достойное подношение и убедили, что он ни в чем не виноват.
С того самого дня как брат пропал, наместник ни разу не бывал в подвалах.
– Я расскажу вам, как пройти и выбраться за стены. Рядом с тем местом, где вы выйдете, за городом, недалеко будет поселение. Раньше, насколько я помню, у жителей всегда были лошади – они их разводили. Я уж не сумел собрать вам сумки, милорд Бладсворд, руки и глаза совсем не те, бегать по лестницам мне и вовсе не удается, а просить помощников я побоялся. Хорошо, если они помогут, а если помешают и выдадут вас?
– В твоих словах есть мудрость, – только и сумел выдавить из себя Бладсворд.
– Я ждал от вас этих слов уже очень давно. Я буду говорить вам путь, я помню его наизусть, а вам лучше бы записать, милорд Бладсворд.
– Почему ты помогаешь мне? Ты должен злиться, – подозрительность не оставляла наместника.
– Сердит, милорд Бладсворд. Но вы – мой лорд, и смысл моей жизни в служении вашей Великой Династии, и потому, перед лицом опасности, я не желаю вспоминать о старых обидах. Моя главная цель – помочь вам спастись.
– Теперь я понимаю, почему Арелл тебя столь сильно ценил.
– Не время для комплиментов, милорд Бладсворд, рыцарей скоро надо будет впустить, иначе они войдут сами. У нас не хватит сил бороться с ними, а если и хватит, то придут еще. Я задержу их, насколько это возможно. Вы взяли перо, милорд?
– Да. Я слушаю тебя.

Экрог

В Ферстленде и за его пределами проживали люди, которые отличались большей удачливостью, чем Экрог Редгласс. Те, кто был хитрее, проворнее, обладали большей властью. Однако значительная часть населения ни в чем не превосходила правителя. Его не превосходил никто, пока Боги не отвернулись от лорда. Нередко мужчину называли счастливчиком, говорили, что он удачлив в жизни, завидовали тому, как благоприятно складываются обстоятельства для Экрога. Пожалуй, никто бы не сумел одолеть Редгласса, если бы по воле Богов, за что-то обозлившихся на мужчину, из-за глупого стечения обстоятельств или по каким-то иным неведомым причинам, кучка менее удачливых людей не оказалась в одном месте и не стала бы действовать заодно.
Регент Клейс Форест, возглавляющий это стадо, вопреки первым впечатлениям, оказался опасным противником. Не по годам умным и способным рисковать, долгое время отсиживавшимся в тени короля. Форест во многом был хуже лорда-хозяина Миррорхолла. Единственная причина, по которой плаха ждала Экрога, а не того же Клейса, – не хватило совсем немного удачи. В один миг обстоятельства начали складываться против Редгласса. Люди пошли против него, Боги пошли против него. К сожалению, лимит, выданный на жизнь, не вовремя исчерпался.
Быть может, не следовало радоваться собственным неуловимости и хитрости? Не стоило считать себя непобедимым? Быть может, надо было избрать жизнь в тени, без риска, лишь править и воспитывать детей? Рассчитывать на удачные браки и быть одним из десятков таких же лордов, которые опасаются рисковать? Экрог понимал, что не смог бы так жить. Это не для него. Теперь же за эту неспособность он будет расплачиваться сполна.
Оставалось совсем немного времени. Слишком мало, чтобы растрачивать его попусту, и слишком много для того, чтобы помолиться в последний раз.
Редгласс уже успел пожалеть себя, покричать и потребовать у стражников всего, что только мог выдать его воспаленный страхом скорой смерти разум. Порой он не отдавал себе отчета и не запоминал, что просит. Экрог провел несколько дней между последним судом и казнью в страхе; охватывающий его ужас не позволял двигаться, сдавливал горло, и ночи превратились в бессонное лежание, сопровождаемое дрожью.
Лорд-правитель не боялся боли, по правде сказать, он, несмотря на свое положение, был с ней знаком – его родители, в особенности отец, любили доносить объяснения при помощи розог и других подобных методов воздействия. Именно побоями они втолковывали в будущего правителя знания, их же применяли для управления желаниями отпрыска или вынуждая согласиться на выгодный брак. И именно они стали основной причиной, почему мужчина никогда не поднимал руку на собственных детей.
Пожалуй, боль в самом деле не могла вынудить Экрога дрожать от страха. Если она и случится, то будет не сильнее той, что приносили удары отца. Хозяин Миррорхолла понимал: слишком мала вероятность того, что регент исполнит обещание и обнаженного лорда заставят бежать за повозкой, чтобы прохожие имели возможность закидывать его камнями. Язык, который лжецам положено вырывать или подрезать, скорее всего, целиком останется при лорде, равно как и его глаза и пальцы, – Рорри называл осужденного дядюшкой, Ниллс желал чинить справедливую расправу, а сам Форест не походил на любителя кровавых казней. Но было нечто, что страшило куда сильнее боли, – неизвестность.
Никто из тех, кто побывал за чертой и пережил смерть, так и не вернулся обратно с докладом. Что там? Быть может, как говорят священнослужители, после смерти Боги забирают знатного человека к себе во владения, в одни из, и его не мучают голод, слабость и болезни. Этот человек, если повезет, встретит родню, друзей и приятелей, а может, первую и последнюю любовь. Он может наблюдать за потомками и помогать им, когда это требуется и если ему позволят. Не на всех землях храмовники придерживались подобной версии, но в Миррорхолле и окрестностях говорили именно так.
А может быть, как верят многие, часть лордов и леди отправляются к Богу Мучений, где навечно попадают в рабство – если до этого в жизни они сделали много дурного. Некоторые священнослужители в Храмах продают прощение Богов за очень и очень существенную плату и проводят ритуал очищения – Экрог предпочитал проводить его раз в три года, на всякий случай. Считалось, что это должно помогать осветлить имя перед Богами. А если это не так? Может так статься, что слова храмовников – ложь.
Но страшнее всего становилось, когда Экрог задумывался: что, если после смерти ничего не будет? Ни Богов, которые должны о нем позаботиться, ни Богов, которые станут терзать его и наказывать за грехи всех прожитых лет. А что, если там на самом деле нет совершенно ничего? Нет света и темноты, нет тепла и холода, нет наслаждений и страданий…
Быть может, никто не возвращался после смерти потому, что он просто переставал существовать? Вместе с телом умирало и остальное, оставалась лишь пустота. Мертвец исчезал, его тело хоронили в усыпальнице в столице, сжигали или вешали, если это был отступник от веры или предатель короны. Неужто на этом все и заканчивалось?
Неизвестность пугала хозяина Миррорхолла, он не знал, как к ней подготовиться. Еще более он боялся перестать существовать. Он не хотел, чтобы его жизнь закончилась на площади, чтобы вскоре воспоминания о Редглассе потускнели и забылись, чтобы его род сказал писарям внести в летописи заметку об Экроге и на этом все успокоились.
Сложно сказать, что было хуже – остаться предателем или стать никем и ничем.
Экрог сел за письмо, которое обдумывал уже не первый день.
Лорд писал Эризе, просил ее не волноваться за собственную жизнь и за судьбу их сына или дочери. Он просил позаботиться о старших отпрысках, молил о прощении, извиняясь, что дела сложились таким образом…
Написанное не имело значения, оно ничем не могло помочь леди Редгласс и тем более наследникам. Глупость. Слова проигравшего, разуверовавшегося человека. Жалкого, ничтожного, которого не за что уважать.
Экрог написал несколько писем, они были похожи друг на друга, хоть он и пытался излагать мысли и чувства каждый раз по-новому. Пожалуй, в этой камере писали десятки, сотни, а может, и десятки сотен подобных посланий. Мужчина не верил, что хоть кому-то помогли слова отчаявшегося глупца, ожидающего расправы. Он не желал становиться таким же.
Спустя множество попыток наконец он понял, что именно хочет написать. Это была старая детская сказка, которую ему рассказывала на ночь мать. Леди Редгласс была очень похожа на отца, строга и уверена в правильности действий супруга – Экрогу казалось, что с каждым днем она все более и более напоминала отражение лорда, но в женском обличье. Похожая ситуация произошла и с Алеаной – со временем она стала перенимать черты мужа, что бесконечно раздражало лорда. Его любовница, жена Магистра шпионажа, не отставала от законной супруги хозяина Миррорхолла, и нечто родное, раздражающе схожее, начало проявляться в ней еще быстрее, чем в сестре Дарона Флейма. Всего за пару лет привлекательная и своеобразная дама до неузнаваемости изменилась, и порой Редглассу казалось, что он смотрит в зеркало. Это и пугало, и привлекало – Экрог любил своих детей и свое отражение не меньше, чем власть и деньги. Женщины поддерживали желания лорда, и когда одна из них убила вторую – не собственными руками, но очень способствуя, а после и сама оставила правителя, он искренне и долго горевал.
Эриза пришла на замену женам, и если поначалу совершенно отличалась от них, то со временем также начала приобретать схожие черты. Леди с приятной внешностью была дочерью правителя, его старшим и пока единственным отпрыском, образованным и хорошо воспитанным. Экрог уже успел насмотреться на других женщин, а его бесконечные дела и проблемы, в части которых он был виноват сам, лишили его сил и времени смотреть по сторонам.
Молодая жена напоминала ему о прожитых годах, но при этом он чувствовал себя значительно моложе. В нем вновь пробудились старые желания и мечты о путешествиях; к лорду вернулась вера в его неотразимость. Уже после приятных новостей о скором пополнении семейства Экрог поверил в себя еще больше, возможно, чрезмерно, что и привело к совершению новых ошибок и не позволило исправить предыдущие.
Лорд-правитель Редгласс не знал, слышала ли в детстве Эриза легенду о Династии Редгласс, и хотел, чтобы после того, как его казнят, жена рассказывала их сыну или дочери эту историю.
«В Эпоху Первых сражения то и дело вспыхивали во всех концах Ферстленда. Поначалу они еще не приобрели невероятных масштабов, но постепенно набирали обороты. Первый из Редглассов, который ранее жил только в свое удовольствие, начал осознавать, что мир меняется. Он понял, что теперь его сил для спокойной жизни недостаточно. Канули в Лету времена, когда он мог проводить долгие часы, любуясь собой в зеркалах, коих насчитывались сотни в каждом из его замков, и жалея, что отражение – его единственный собеседник, столь же прекрасный и сильный, как и он.
Раньше Первый из Редглассов, выбравший для себя владения в центре материка, был уверен, что его дар, с которым он начал существование, спасет его. Обаяние и способность вызывать всеобщую симпатию, любовь и уважение, не делая ничего, талант привлекать смертных на свою сторону и договариваться с остальными Первыми становились недостаточной силой.
Первый из Редглассов умело манипулировал такими же сильными существами, он постоянно менял сторону, за которую сражался, переходил к более удачливым, порой по несколько раз за конфликт, но ни один не упрекнул его в этом. Первого из Редглассов не трогал никто из соседей до тех пор, пока силы их не начали возрастать. А вместе с ними и стремление к власти.
Боги охотно отзывались на просьбы Первых, даруя каждому все больше и больше могущества. Форест обрел семью и вместе с ребенком стал значительно сильнее. Дримленс благодаря супруге получил неуязвимость пред врагами, а Холдбист набирал и набирал мощь, принуждая женщин производить на свет своих потомков-чудовищ. Те умения, что ранее спасали Редгласса от расправы, более не могли обеспечить ему безопасность и спокойствие, к которым он привык.
Первый из рода тоже решился воззвать к Богам, чтобы выпросить подачки и для себя, поначалу не получил должной помощи – на его зов никто не откликнулся. Утомившиеся помогать создатели пожелали отдохнуть. Редгласс был не намерен сдаваться и воззвал снова, затем вновь и вновь, но Боги так и не явились к нему. Отчаявшись, что его дар и вовсе более не имеет воздействия, Первый возжелал повторить путь Старская и отправился на единственную гору, которая располагалась на его территории. Возвышенность с почти отвесными склонами, стоявшая в окружении нескольких гор поменьше, считалась непокоримой, но Первый из Редглассов продолжал стремиться к вершинам. Он понимал, что если у Старская получилось, то удастся и ему.
Подъем на вершину был сложен и опасен, но Редгласс знал, как может сделать его легче. Его преданные слуги, что были не в силах бороться с обаянием Первого, пошли вместе с главарем. Они стали его ступенями, он шел по их головам и телам, благодаря чему преодолел часть высоты.
Верные воители, сильные и прославленные герои, многие из которых ранее принадлежали другим Первым, послужили следующими ступенями, и, пройдясь по их головам и телам, втоптав их в землю, Редгласс сумел подняться до половины горы. С каждым шагом путь становился лишь сложнее, и требовалось больше союзников, готовых помогать с подъемом. Он мог бы идти вперед сам, своими собственными руками прокладывать дорогу, взбираться, обдирая руки и ноги, трудясь в поте лица, но он знал, как этого избежать, и снова прибегнул к своему дару – теперь ему на помощь пришли рыцари, те воины, которых Боги и Первые наделили малой толикой умений и осыпали дарами, превратив в непобедимых предводителей войск. Редгласс сумел призвать тех вояк, что обитали в его землях, и дотянуться до тех, кто когда-либо встречался с ним и ныне не смог противиться обаянию. И вновь Первый прошел по головам и телам, оставляя помощников за собой, чтобы продолжать путь. Ему осталось всего несколько шагов, и он нуждался лишь в малой толике помощи – Первый видел конец утомительной дороги.
Позвать на помощь Редглассу было более некого. Так казалось поначалу. Но основатель рода не привык останавливаться. Путь к вершине стоил любых жертв. И тогда он собрал остатки сил, и потомки соседей-Первых, те, кто хотя бы единожды встречался с мужчиной и испытал на себе мощь очарования, те, которые были слабее прародителей, поддались на зов и легли последней ступенью.
После, стоя на вершине, Первый из Редглассов сумел дотянуться до Богов и докричаться до них. Теперь они увидели его стремление и могущество, они поняли, что его просьбы не блажь. И Боги явились на призыв, а он пожелал подвергнуть их своему влиянию и очаровать. Но Редглассу не хватало сил делать два дела разом – и удерживать живую лестницу, чтобы лежащие продолжали считать его лучшим из существ, и переманивать на свою сторону Богов. Редгласс был вынужден выбирать, и как только он освободил от влияния рыцарей и потомков Первых, как те вздумали начать взбираться вверх, дабы уничтожить обидчика. Снег, что ранее лежал на земле под ногами Первого, превратился в лужу воды – столь велик был гнев одного из потомков Флеймов.
Редгласс воззвал к Богам, но они не желали помогать тому, кто заполучил их внимание бесчестным способом. Лишь когда враги подошли слишком близко, трое из Богов, коих сумел очаровать Первый, отдали ему по дару, каждый из которых должен был спасти идущего к вершине. Первым Бог Путешествия даровал Редглассу зеркало и способность перемещаться через него, дабы избежать отмщения, но только к себе домой, под защиту стен. Бог Просвещения, выступивший вторым, дабы Редгласс мог думать о поступках и знать, где идут его враги, даровал Первому силы наблюдать через зеркальные поверхности за своими друзьями и врагами. Третьим же вышел вперед Бог Процветания, который испытывал симпатию к Редглассу еще до того, как тот обратился с просьбами. Он протянул мужчине кроваво-красное зеркало, способное создать для Редгласса то, чего на самом деле желало сердце Первого.
Когда из зеркала появилась женщина, враги остановились, и остальные Боги сжалились над нахальным глупцом. Первый на самом деле более всего мечтал о той, кто разделит с ним власть, о потомках, которым он передаст то, что завоевывал столь долгие годы. Редгласса и его избранницу отпустили с миром, даже позабыв забрать то самое зеркало. Первый и сам не вспоминал о нем до поры до времени.
Почувствовавший, каково это – жить не в одиночестве и иметь спутницу и детей, Редгласс не желал останавливаться и со временем обзавелся еще тремя женщинами. Каждая спутница даровала ему по наследнику, похожему на родителя как две капли воды. Единственный из Первых, кто был лишен бессмертия, Редгласс, перед тем как отправиться прочь, туда, где время не имеет значения, вспомнил про старый дар.
Родоначальник бросил его на пол, кроваво-красные осколки разлетелись во все стороны, и тогда Первый приказал женам и детям подобрать их. Разломанный дар Богов не воплощал в жизнь желания каждого из смотрящих, но стал служить связью поколений. Маленькие осколки перед уходом Редгласс приказал добавлять во все зеркала и стекла Миррорхолла, а после и в те, что будут создаваться в землях Редгласса и продаваться в другие владения – от больших до малых.
С тех самых пор, если требуется помощь, Редглассы могут подойти к любому из зеркал и увидеть в нем того, кого страстно желают, поговорить с ним и прибегнуть к его помощи, когда нужно вернуться домой. Кроваво-красный осколок – к сожалению, их было не столь много – попал не в каждое из зеркал Ферстленда, но никто не может знать, где именно он есть.
Потомки Первого из Редглассов, в дань памяти и в благодарность за дары, что достались им по наследству, изменили старый герб с двумя зеркалами, стоящими друг напротив друга, – этот символ избрал Первый, когда заполучил силы и обзавелся семьей. Отпрыски отыскали более подходящий – голубой фон со встающим солнцем и пик горы, на которую Редгласс сумел взобраться. А слова «К вершинам!», с коими на устах Первый продолжал идти вперед, с тех пор стали девизом рода».

Кайрус

– Сегодняшний день запомнится тебе на всю оставшуюся жизнь! – Ивтад явился в лачугу, где под надзором отдыхал Кайрус. Бастард выглядел выспавшимся и был в прекрасном расположении духа. Наряженный в бесподобные одежды родовых цветов, с гербом, пусть и перечеркнутым, он смотрелся почти лордом. Его лицо, с отчетливо прослеживающимися крысиными чертами, прекрасно дополняло животных, вышитых на его груди и плаще.
– Ты выглядишь счастливым, – заметил Кайрус. – Сегодня случится твоя кровавая месса?
– Не будь таким мрачным, палач. В твоей жизни крови было не меньше, а то и в разы больше, чем прольется сейчас. Но ты убивал по указке самодовольной знати, во благо тех, кто не способен дать миру ничего хорошего, во имя тех, кто способен лишь разрушать и танцевать безумные танцы на телах нуждающихся! Я же приношу жертвы во имя светлого будущего, и когда оно настанет, ты поймешь, что я был прав. Ты скажешь всем: «Я был знаком с тем, кто вернул свет и покой в наш мир, я стоял рядом с ним в тот знаменательный день, я разделял с ним его последнюю трапезу. Я видел, как свершалось чудо, я был там в тот день». И люди будут завидовать тебе, ты перестанешь слыть душегубом. Правители найдут для тебя иную роль, достойную и праведную, и твой топор будет ложиться на плечи лишь тех неверных, которые не склонились пред возвращенными хозяевами…
– Шеи, – поправил Ивтада палач. На него выступление, во время которого бастард чрезмерно старался, чтобы выплеснуть все, что было у него на душе, и жестикулировал, не произвело впечатления. Порой Ивтад выглядел как обычный человек и вел себя нормально, но как только речь заходила о деле жизни, призвании Первых и ритуалах, он менялся. Громкие речи, в которых Голдрэт пытался уподобиться то ли возвышенным лордам и леди, то ли священнослужителям, то ли поэтам, неизменно содержали восхваление душевнобольных фанатиков, выставляя их достойными даров и могущества людьми. Через пять повторений одного и того же это начинало утомлять.
– Что шеи?
– Топор должен ложиться на шею, а не на плечи. Им я рублю головы, – пояснил карающая длань Его Величества и Его Высочества.
Кровавые расправы над знатью вызывали в нем некоторую толику сочувствия, но более его интересовало другое – собственная память. Если Кайрус сумеет покинуть это место и вернуться домой, он должен будет рассказать о том, что происходило, о том, что он видел, и постараться запомнить слова Ивтада. Но сможет ли палач передать эти речи? Сомнения терзали его.
– Пусть шеи. Я не понимаю, почему ты смеешься надо мной. Тебя веселит предстоящий обряд или… Ты наконец-то в хорошем расположении духа и перестал сердиться за сына? Это прекрасная новость! Я надеялся, что ты поймешь… Ты всегда казался мне разумным человеком, я верил, что рано или поздно ты примкнешь к нам и станешь моим верным другом. И я рад, что это случилось до того, как я отдал свою жизнь возвращению Первых.
– Я не твой друг, никогда им не был и никогда не буду. – Кайрус уже пожалел о том, что открыл рот. Предстоящий ритуал влиял на Ивтада, и тот сделался еще менее вменяемым человеком. – Когда все случится?
Чем скорее закончится ритуал, тем скорее Кайрус отправится домой. Если, разумеется, бастард Голдрэта не лгал и палача в самом деле отпустят. Люди, которые собрались в лагере, не любили его, лишь дети и молодые юноши и девушки, которые, вопреки всем правилам и традициям, здесь проживали вместе и занимались развратом, без заключенного перед Богами союза, а порой, не скрываясь от глаз, говорили с карающей дланью короля. Они рассказывали о своих проблемах и о том, как якобы палач испортил их судьбы, получая в ответ исчерпывающие объяснения. Остальные же предпочитали пакостить, бросаться проклятиями и грязными словами у него за спиной. В Санфелле даже в дни самых изощренных казней и многочисленных телесных наказаний была менее напряженная обстановка.
– Тебе уже не терпится? – Ивтад улыбался, а Кайрус, чтобы не спровоцировать душевнобольного на новую порцию разглагольствований, только коротко кивнул. – Приготовления закончатся около полудня, и мы начнем ритуал. Он требует долгих часов, и мы должны успеть сделать все до заката, так как именно на закате должны, как сказано в летописях, разверзнуться небеса – и Первые вновь ступят на свою землю, где…
– Значит, рассвет я встречу на том холме привязанным к столбу, как к позорному?
– Да. Я понимаю, тебе это не нравится, но единственное, чем я могу помочь тебе, – дать больше теплых одежд. Ветер в последние дни промозглый. Пока я не призову братьев, они будут стоять рядом и наблюдать, чтобы ты ни в чем не нуждался.
– И чтобы я не смог сбежать раньше.
– Да, и за этим они тоже будут смотреть. Как только мои братья покинут тебя, чтобы исполнить долг и предстать перед Первыми, никто не станет препятствовать тебе. Ты сможешь начать свое освобождение. Да, думаю, это займет у тебя достаточно времени… Я говорил, что проверял на себе? Даже если ты не будешь торопиться, то справишься быстрее чем за полчаса. Если применишь силу и смекалку, и того быстрее. Ты узришь, что я говорю истину, как бы скор ты ни был. Я верю в это. А пока я бы хотел разделить с тобой мою последнюю трапезу…
Палач понимал, что из-за умалишенных культистов ему и впрямь придется провести время на возвышении и, что еще меньше его радовало, связанным. У него не будет возможности спрятаться от ветра и дождя – последние четверо суток погода была отвратительной, и утро знаменательного для культистов дня лишь подтверждало, что ничего путного ожидать не стоит. Еда и горячее вино – лучший способ согреться и дать себе шанс без последствий пережить замысел бастарда Голдрэта, и потому Кайрус не имел ничего против них.
После еды Ивтад отправился куда-то в лагерь, а Кайрусу принесли теплые вещи. Одежды мужчине досталось немало, но в ней не было смысла во время дождя. Отказываться от щедрых даров палач не стал и нацепил что мог, до того предела, чтобы это не мешало ему двигаться и не стало бы препятствием для освобождения. После полудня за карающей дланью явились культисты. Больной враг Его Величества принес свой теплый плащ и отдал палачу свои сапоги, утепленные мехом, – некогда это было подарками лорда Голдрэта сыну.
Ивтад заявил, что там, куда он собирается отправляться, в этих вещах нет никакой надобности. Палачу они принесут больше радости и пользы, а ведь в этом и есть суть вещей. Карающая длань принял подачку с равнодушием, хотя обувь пришлась ему как раз впору и ногам стало теплее.
Провожать Кайруса к его наблюдательному посту собралась целая толпа, жаль, что большая часть присутствующих предпочитала плевать вслед и цедить проклятия. Две женщины вооружились камнями, но стоило лишь одному из булыжников упасть недалеко от пленника, как Ивтад прервал величественное шествие к холму и указал людям на недовольную. Палач услышал крики, но не сумел обернуться и посмотреть, что произошло, ему оставалось лишь догадываться. Тем временем поход продолжился.
Медленнее всего мужи и несколько сестер бастарда поднимались по лестнице. Кайрусу это напомнило пять ступеней к эшафоту, те самые, по которым он бодро шагал бессчетное количество раз. Здесь же пришлось делать в несколько раз больше шагов, и оттого неприятное сравнение лишь усилилось.
Люди Ивтада и сам бастард провели с Кайрусом почти час. Они завязывали множество узлов, обматывали тело, привязывали веревки от конечностей к столбам. Поначалу палач надеялся, что ему разве что свяжут ноги и руки, дадут нож и уйдут, но такого старания и траты времени он не ожидал. Ему собирались отдать тупой нож, но, чтобы до него добраться, палачу придется распутать множество узлов и выпутаться из части оков.
Ивтад вновь повторил – он проверял то, насколько возможно выбраться, на себе и на двух соратниках. Голдрэт был уверен, что так или иначе Кайрус распутается. Даже если ему потребуется чуть больше времени. На всякий случай одного человека Ивтад оставит дежурить под холмом, чтобы тот присмотрел за палачом, пока сумеет, до того как отправится к Первым на поклон.
Любезные похитители оставили для карающей длани лошадей, собрали седельные сумки, набив их провизией и одеждой, соорудили шалаш с крышей из звериных шкур и листьев, где положили то, что могло промокнуть от дождя. Прежде чем обездвижить, пленника провели к сооружению и лошадям, указали на каждую вещь, убедились, что мужчина сумеет разобраться, и только после взялись за веревки.
Ивтад покинул палача. Первые пару десятков минут, а может, и час, Кайрус мог назвать свое положение терпимым. Пока не заморосил мелкий противный дождь. Но как только культисты начали приводить жертв, слуга Его Величества позабыл обо всех неприятностях.
Темнокожие, разукрашенные не стираемыми дождем и временем рисунками дикари и жители Ферстленда, совсем тощие или, напротив, крупные, бородатые старики, грязные женщины – связанных несчастных жертв выводили по нескольку зараз. Их вели к каменным плитам, а когда на постамент не влезало больше людей, пленникам связывали ноги. В какой-то момент палач понадеялся, что на этом и закончится, но Ивтад отдавал команду, и жертв начинали резать. Кайрус видел, что это не было обычным убийством – культисты наносили множество ран, уродовали лица и выдавливали глаза. Они били жертв палками с металлическими шипами и пинали сапогами, некоторые совали в лица связанным факелы. Люди кричали, хрипели и дергались в оковах, они выли и умоляли, они не могли отбиваться и пытались уползти. При свете только заканчивающегося дня палач мог видеть все происходящее слишком отчетливо.
Кайрус испытывал чувства, которые, как ему казалось, он давно позабыл, – страх и отвращение.
Как только жертвы переставали двигаться, их мучители уходили и отправлялись за следующими и повторяли процесс вновь и вновь. Те, кого повели вторыми, уже понимали, что их ждет, и крики почти не смолкали.
Карающая длань всегда справлялся с делом всей своей жизни, он многое успел повидать и совершить, но в этот раз ему хотелось заткнуть уши и отвернуться.
Оставалось не так долго до заката, когда стражники покинули палача и присоединились к своим собратьям. Последняя группа жертв заняла места, а на до сих пор не запятнанный помост взошел Ивтад. Бастард Голдрэта держал в руках старый манускрипт, с которого он начал читать что-то вроде заклинания на непонятном языке, должного обеспечить призыв. Знакомые слова прослеживались в его речи, у некоторых, кажущихся понятными, были другие окончания, или они имели иные ударения, но названия Династий, произносимые предводителем Культа, были отчетливо слышны и звучали так же, как и теперь.
На последних строках, которые мужчина явно успел запомнить, он отдал письмена помощнику, принял из его рук нож и сделал надрезы на своих ногах и руках. Кайрус не видел, насколько сильными были раны, но бастард продолжал стоять и повторять одни и те же слова. Его народ, в большинстве собравшийся на противоположной от Кайруса стороне, у лагеря, вторил предводителю.
Люди продолжали и продолжали говорить, а быть может, Кайрусу это уже казалось после нескольких десятков или сотен повторений. Эхо застряло в его голове. Солнце почти село, кроваво-красное небо с яркими оранжевыми полосами находилось за спиной Ивтада. Палач успел освободить одну руку, но до ножа ему было не дотянуться – приходилось распутываться пока без помощи лезвия, развязывая узелок за узелком.
Голоса понемногу начали затихать. Культисты озадаченно переглядывались, и лишь Ивтад упорно твердил заученную речь. Не ожидавший ничего, кроме провала, Кайрус не был разочарован. Более всего он мечтал о том, чтобы поскорее сбежать. Убийцу сына, который должен был вызывать лишь чувство ненависти, он скорее жалел. Отчаяние, слышащееся в голосе, когда сын Голдрэта единственный продолжил твердить одно и то же, вызывало сочувствие. Голос предводителя, оставшегося без поддержки, звучал одиноко и тускло.
Палач наконец сумел дотянуться до ножа, но тот и правда оказался слишком тупым. Что с его помощью, что без нее, он мог провозиться еще не менее получаса. Ивтад продолжал болтать охрипшим голосом, а Кайрус исправно рвал веревки, пока вдруг вокруг не начало светлеть.
До рассвета было слишком далеко, факелы не могли гореть так ярко, и палач оторвался от своего занятия.
Свечение исходило от каменных плит, на которых покоились тела жертв и стоял, уже на коленях, бастард. Оно появилось из ниоткуда и становилось ярче и ярче, пока не стало ослепляющим. Кайрус зажмурился, а когда это не помогло, закрыл лицо освобожденной рукой. Мужчине казалось, что даже через ладонь, через все его тело проходит этот свет. Нож выпал из пальцев, палач не знал, как скрыться от ослепляющей болезненной вспышки, и когда он уже был готов выдавить себе глаза, лишь бы это закончилось, свет отступил.
– СМЕРТНЫЕ!
Голос, не похожий ни на один человеческий, был подобен раскату грома. Он проникал в самую душу и звучал не только в ушах, но и внутри, вместе с ударами сердца. Он пронизывал собой пространство и был не менее обжигающим и сводящим с ума, чем свет.
Кайрус с трудом заставил себя разлепить глаза, он ожидал, что ничего не увидит. Предполагал, что никогда уже не сумеет называться зрячим, а когда разглядел происходящее, то не поверил.
В центре между площадками с телами стояло… Существо. Не человек, но и не зверь. Ничто из того, что когда-либо видел палач, ни во сне, ни наяву. Оно было огромным, не меньше двух человеческих ростов, длинным, вытянутым, его лицо чем-то отдаленно могло бы походить на людское, но оно было приплюснутым, с огромными сверкающими глазами без белков и зрачков. Сине-голубая кожа, словно покрытая слизью, светилась, вероятно, именно из-за нее показалось, что наступил ранний рассвет.
Существо развело руками с длинными пальцами, между которых отчетливо просматривались перепонки. Лысая голова с каким-то непонятным отростком, напоминающим гребешок петуха, плавно переходящим на спину, медленно поворачивалась, обводя присутствующих взглядом. Страшнее всего палачу стало, когда эта голова сделала почти полный оборот.
– МЫ УСЛЫШАЛИ ЗОВ.
Существо опустило голову и посмотрело на корчащихся в предсмертных судорогах людей на каменных пластинах. Кровь их и их предшественников стекала по желобам вниз, и постепенно уровень в чаше посредине, рядом с тем местом, где стояло нечто, повышался.
– ВЫ НАС ПРИЗЫВАЛИ. ВЫ ПРАВИЛА НАРУШИЛИ ВСЕ. ВЫ ДОЛЖНОГО ОБРЯДА НЕ ВЫПОЛНИЛИ. Я УМИРАЮЩИХ ДЕТЕЙ НАШИХ ВИЖУ, Я ЧУВСТВУЮ ИХ БОЛЬ И СТРАДАНИЯ!
Призванное существо плавно провело руками в воздухе, и Кайрус вскрикнул. Его тело пронзила боль, словно это его избивали и резали, он чувствовал, будто жизнь медленно вытекает из него. Ощущал, как его кровь, несмотря на отсутствие ран и его местонахождение, стекает по тем желобам в чашу. Палач не понимал, как это возможно, но видел, как капля по капле то, что удерживает его в этом мире, истончается.
Остальные присутствующие культисты, что стояли еще ближе к существу, попадали ниц; стоны и крики вновь застыли в воздухе. Всего через несколько мгновений это прекратилось, а карающая длань не мог отдышаться еще очень долгое время – так ему казалось.
– РИТУАЛ ПРИЗЫВА ДОЛЖНО ПРОВОДИТЬ ДИТЯ НАШЕ, ПОТОМОК ПОТОМКОВ НАШИХ. ТОТ, КТО ЧИСТ КРОВЬЮ, В КОМ ЖИВЕТ ДУХ НАШ. А НЕ ЖАЛКИЙ ПОДРАЖАТЕЛЬ-СМЕРТНЫЙ! ОСКОРБЛЕНИЕ ЭТО ДЛЯ НАС. ОСКОРБЛЕНИЕ И БОЛЬ НАША ВИДЕТЬ СТРАДАЮЩИХ И ПАВШИХ ПОТОМКОВ НАШИХ ПОТОМКОВ. БОЛЬ ПРИ ПРИЗЫВЕ НАШЕМ ЕСТЬ ВСЕОБЩЕЕ ОСКОРБЛЕНИЕ!
Ивтад, который до появления своего долгожданного Первого был самоуверен и не замолкал, теперь не мог раскрыть рта. Кайрус видел, как он упал на колени, с этого расстояния палачу не удавалось рассмотреть лица, но почему-то он догадывался, что его похититель плачет.
– ПРИЗЫВ ВАШ НЕВЕРНЫЙ МЫ УСЛЫШАЛИ. НА ПЕРЕГОВОРЫ ИЗБРАЛИ МЕНЯ, КАК СМЕРТНЫМ БЛАГО ДАЮЩУЮ. КАК БЛАГО ЖЕЛАЮЩУЮ И СМИРЕННУЮ ПОДРУГУ СМЕРТНЫХ. ЕДИНСТВЕННУЮ, СПОСОБНУЮ ВИДЕТЬ И ПОНИМАТЬ ДУШИ ДЕТЕЙ НАШИХ.
Кайрус наконец смог взять себя в руки и продолжить разрезать веревки. Нож ему удалось поднять, тот отлетел совсем недалеко, жаль, что не наточился за это время. Впрочем, теперь это было не столь важно. Мужчина был готов перегрызть путы, чтобы освободиться.
Существо продолжило говорить, и Кайрус, бросив опасливый взгляд, понял, что оно так и не открыло рта. Сомкнутые губы за все время не отодвинулись друг от друга, а голос продолжал как будто бы звучать изнутри. И он принадлежал тому, кто пребывал в ярости, если его интонации были чем-то схожи с привычными человеческими.
– ПРИЗЫВ СПАСЕНИЕМ ДЛЯ ПОТОМКОВ НАШИХ ПОТОМКОВ СТАТЬ ДОЛЖЕН, НО НЕТ БЕДЫ ОПАСНОЙ, НЕ НАВИСЛА ПОГИБЕЛЬ НАД ДЕТЬМИ НАШИМИ. НЕ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ТРЕВОЖИТЬ НАС В МИРЕ НАШЕМ. НЕТ ГОРЯ У ПОТОМКОВ НАШИХ. ОСТАВИЛИ ПОТОМКАМ ПОТОМКОВ НАШИХ МЫ ОБРАЗ ДЛЯ ВЕРЫ, БОГОВ НАВЯЗАЛИ И ОХРАНЯТЬ ОСТАВИЛИ ПРОСВЯЩЕННЫХ. ОХРАНЯТЬ ОТ СИЛ, ЧТО РАНЕЕ НАС ПРИВОДИЛИ К ВОЙНАМ, А ПОСЛЕ И ДЕТЕЙ НАШИХ, ДЕТЕЙ ДЕТЕЙ НАШИХ И ИХ ПОТОМКОВ. И НАЗВАЛИ ТРИНАДЦАТЬЮ, ПО ЧИСЛУ НАШЕМУ, НО ВЫ, ГЛУПЫЕ ДЕТИ НАШИ, САМИ СДЕЛАЛИ ВЫБОР СВОЙ. УНИЧТОЖИЛИ ЗАЩИТУ СВОЮ, ПРОБУДИЛИ ТО, ЧЕГО НЕ СЛЕДОВАЛО БУДИТЬ, ЧТО СДЕРЖИВАТЬ НЕ В СИЛАХ. А НЫНЕ И ДО ПРИЗЫВА ПРОТЯНУЛИ РУКИ СВОИ. БЕДЫ НАД ПОТОМКАМИ НАШИХ ПОТОМКОВ НЕ НАВИСЛО, ОШИБКИ НАВИСЛИ. ОШИБКИ НЕ НАШИ, ОШИБКИ ДУШ И ТЕЛ. ОШИБКИ ПОДОБНЫЕ ИСПРАВЛЯТЬ ПРИЗЫВОМ НЕ НАДОБНО!
Существо опустило голову, увидело чашу с кровью и подняло ее, зажав между трех длинных пальцев и отломав от остальной конструкции так легко, словно вместо того, чтобы быть вмурованным в камень, сосуд просто стоял на песке. Кайрус понял, что немного ошибся с размерами явившегося, или, если судить по словам, явившейся.
– КАК ДУМАТЬ ПОСМЕЛИ, ЧТО ПРИЗЫВ ДОЛЖЕН ДЕТЯМ НАШИМ, ПОТОМКАМ НАШИХ ПОТОМКОВ БОЛЬ ПРИНОСИТЬ? СМЕРТНЫЕ, ВЫ СЛУГАМИ И ДРУЗЬЯМИ ДЕТЯМ НАШИМ ДОЛЖНЫ БЫТЬ, ИБО БЛИЖЕ ОНИ К ВАМ, ЧЕМ К НАМ, НО И НАШ ДУХ В НИХ ЖИВ. ДОЛЖНЫ БЫТЬ ИМ ДРУЗЬЯМИ, НО НЕ ХОЗЯЕВАМИ!
Кайрус ожидал чего угодно, но только не того, что существо окутает в большую сферу из огня чашу с кровью и швырнет ее в сторону лагеря и холма, где толпилась подавляющая часть культистов. Многие из них, особенно дети и занятые делами женщины, наверное, ничего не успели понять. На месте лачуг образовалось углубление, которое начало быстро наполняться потоками воды, синими и красными, не перемешивающимися между собой.
– ПОТОМКИ ПОТОМКОВ НАШИХ И ИХ ПОТОМКИ, МЫ ВОЗВРАЩАЕМ ВАМ КРОВЬ ВАШУ! ВСЮ, ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ, ЧТО ПРОЛИЛАСЬ ИЗ-ЗА СМЕРТНЫХ, МЕСТО СВОЕ ЗАБЫВШИХ. МЕРТВЫЕ ОСТАНУТСЯ ТАКОВЫМИ ДО ВОЗВРАЩЕНИЯ ДРУГА НАШЕГО КОРОЛЯ ПРОКЛЯТОГО И В ПАМЯТИ НАШЕЙ. ЖИВЫЕ ЖЕ ПОЛУЧАТ БЛАГО НАШЕ.
В этот раз высокое лысоголовое создание, которое говорило про себя как про женщину, открыло рот, продемонстрировав страшные зубы, и подуло на тех, кто лежал на плитах. И раненые, те, кто еще шевелился, и те, кто уже был близок к смерти или умер и потому не двигался, поднялись, словно они состояли из воздуха, над плитами и опустились на небольшой холм за ними. Некоторые начали уже шевелиться и даже понемногу подниматься на руках. Опутывающие их веревки превратились в воду и стекли вниз, к плитам и стоящему на коленях Ивтаду.
– СМЕРТНЫЕ, ПОСМЕВШИЕ ПРИЗЫВ СОВЕРШАТЬ, ПОПЛАТИЛИСЬ ЗА ДЕЯНИЕ СВОЕ. ПОТОМКИ НАШИХ ПОТОМКОВ, НЕ СПОСОБНЫЕ ТАИНСТВО УКРЫВАТЬ И ВЕРИТЬ В НАДОБНОЕ, ОТНЫНЕ БЕЗ ПОМОЩИ НАШЕЙ ПРЕБЫВАТЬ БУДУТ. ДО ТЕХ ПОР ПОКА ДОСТОЙНЫЕ ОБЩЕСТВА НАШЕГО МИРУ НЕ ЯВЯТСЯ!
Здоровенная нога с еще более длинными пальцами и внушительными перепонками поднялась и с грохотом опустилась на землю вновь. Каким-то необъяснимым образом этот удар призвал подземные ключи, и вся площадь для призыва начала наполняться водой, да так быстро, что палач невольно подумал, не затопит ли существо весь Ферстленд.
Мужчина упустил из виду Ивтада и не мог понять, куда тот пропал. Остальные культисты, пережившие гнев Первой, бросились врассыпную, видимо, осознав, что то, что они так хотели вернуть в мир, совершенно не желает возвращаться, да еще и злится на призывателей.
Кайрус уже сумел освободить одну ногу и почти освободил вторую, когда вновь поднял взгляд. Лысоголовое существо повернулось в его сторону, в какой-то момент ему даже показалось, что они встретились взглядами. Вновь сверкнула вспышка, земля затряслась так сильно, что Кайрус увидел, как холм, на котором он был, начинает осыпаться целыми кусками. Голова грозилась лопнуть, он слышал, как стучит сердце, приготовился умирать, но все прекратилось вмиг.
Синекожее существо исчезло. Прозрачная вода, которая немного светилась, затапливала долину, где ранее располагалось место для проведения ритуала, а в образовавшемся котловане, бывшем некогда значительной частью лагеря, скорее предназначенной для гостей, синяя вода и красная вода, от которых исходило такое же свечение, нашли некоторый компромисс и разделили вместилище поровну. Несмотря на то что это казалось невозможным, жидкости не затапливали все вокруг и не смешивались, соприкасаясь, а вели себя так, будто их наливали в невидимые сосуды. Повсюду начали всплывать тела тех, кто разозлил призванного Первого и поплатился за это всем, что имел.
Кайрус срезал последнюю веревку, которая тянулась к соседнему вкопанному столбу. Ивтад был прав и верно рассчитал, палач успел выпутаться как раз к тому моменту, как ритуал полностью завершился. Бастард Голдрэта был прав не только в этом, и от запоздавшего осознания происходящего ноги палача подкосились.
Первые существовали…

Приложение

Ферстленд

Ферстленд  – окруженный морем материк, жители которого в течение долгого времени не знали о существовании иных земель, за исключением островов, расположенных в нескольких часах, а позже и дне-полутора плавания от берегов большой земли.
Издревле власть на материке принадлежала Великим Династиям, одна из которых сумела захватить власть около шести столетий назад. На исходе Эпохи Раздоров Старскаи стали считаться королевским родом, их власть неоднократно оспаривалась, но всякий раз недовольные терпели поражение. Феодально-вассальный строй общества, взявший начало задолго до появления единого короля, окончательно сформировался в начале Эпохи Королей.

История Ферстленда самими жителями делится на четыре эпохи:
– Эпоха Королей  – длится поныне и насчитывает почти 6 веков (третий том начинается с 573 года э. к.). О данном временном промежутке собрано немало знаний и сведений. Многие летописи раннего периода Эпохи Королей сохранились в первозданном виде или же были переписаны. В последние десятилетия развитие получили науки, это в свою очередь привело к повышению уровня медицины и увеличению продолжительности жизни, а также открытию Новых Земель, завоевание которых все еще продолжается.
– Эпоха Раздора, или Эпоха Альянсов, – предшествовала Эпохе Королей и ознаменовалась самыми кровопролитными, жестокими и продолжительными войнами за власть. Исторический период длился около семи веков, точных данных о его начале не сохранилось. Большая часть сведений дошла в обрывочном виде: немногочисленные летописи, свидетельства о подписании союзов, редкие найденные договоры и письма позволяют составить лишь неполное представление об этом времени. К сожалению, часть информации передавалась устно и за прошедшие века успела претерпеть значительные изменения. Однако известно, что именно в Эпоху Раздора произошло наибольшее развитие и укрепление феодально-вассального строя, а очертания границ Династий более или менее приблизились к современным.
Известно, что в первой половине Эпохи Раздора еще была сильна вера в Первых, однако с каждым последующим поколением она ослабевала, зато, наоборот, возрастала вера в Тринадцать Богов. Постепенно появлялись алтари, строились первые Храмы, начала формироваться иерархия священнослужителей. Значимость и важность Богов заключались также в том, что единая вера помогала Династиям создавать союзы и объединяться.
Считается, что в конце первой половины Эпохи Раздора произошли пять Великих Сражений (некоторые уверены, что их было больше), которые оставили значимые следы на землях королевства – Ров Красных Копий, Мертвые Холмы, Стеклянную Равнину, Долину Тысячи Стрел и Дождливую Низину.
– Эпоха Первых  – практически не изученное время. Большая часть мудрецов склонна считать, что дошедшая информация о ней – в лучшем случае миф, имеющий хорошо если десятую долю правды, а в большинстве своем – попросту сказки. Однако если верить легендам, то эпоха длилась примерно столько же, сколько и Эпоха Раздора, при этом вся власть принадлежала Первым – прародителям Великих Династий, существам, обладавшим божественной силой, магическими дарами и неутолимой жаждой власти.
Служители Храмов недавно начали ратовать за переименование Эпохи Первых в Эпоху Зарождения, чтобы исключить постоянные упоминания о мифических существах, мешающие людям верить в Богов. Также священнослужители называют этот период временем, когда зарождались Великие Династии и Ветви.
– Эпоха Тумана, Мрачные Времена, или Неизведанные Времена , – время, в которое зародилась жизнь, появились люди, звери, материки, острова, и все вышеперечисленное начало двигаться к нынешнему положению. Священнослужители и ярые верующие отвергают существование данной эпохи, считая, что Боги создали людей в Эпоху Зарождения сразу такими, какие они есть, и избрали лучших из своих творений родоначальниками Династий. Иные же верят, что в Эпоху Тумана в мире появились Первые. Были они созданы Богами, получились от их браков с людьми или вышли из наделенных силой смертных – не знает никто. Неизвестно, сколько длилась Эпоха Тумана и была ли она в принципе, так как не было найдено никаких записей, картин или хотя бы легенд, повествующих о ней.

Тринадцать Богов

Вера в Тринадцать Богов в свое время стала и до сих пор остается одним из важнейших аспектов жизни, объединяющих жителей. Традиционно сложилось, что волю Богов передают их так называемые посредники, священнослужители. Среди храмовников существует собственная иерархия, от послушника до Его Преподобия. Считается, что дослужиться до главы какого-либо Храма можно, лишь пройдя все этапы, и то при идеальном стечении обстоятельств, однако на деле в последние столетия многие продвигаются по иерархии, перепрыгивая через ступени, нередко вопреки запретам; ключевыми способами продвижения являются деньги и личные взаимоотношения или услуги.
Священнослужители, начиная с Эпохи Раздора, из поколения в поколение набирали власть, укрепляли свое положение, однако с приходом к правлению Фалина Доброго Старская, а до этого его отца Фейлна, начавшего первые шаги к переменам, начали терять позиции. Развитие Цитадели и предоставление поблажек мудрецам негативно сказались на вере и влиянии посредников между Богами и населением.
Испокон веков сложилось, что на землях, принадлежащих каждой из Династий, имеется свой Главный Храм, стоящий в столице. Настоятеля религиозного центра величают Его Преподобием, и он является неприкосновенным наравне с королем. Выбирают Его Преподобие Советом священнослужителей и Их Преподобий из других земель. Случается, что за одно заседание избирают двух или даже трех новых представителей Храмов, но не более, по крайней мере такие случаи не указаны в летописях.
Тринадцать Богов изображают с закрывающими лица капюшонами, с накинутой на лицо вуалью, прикрывающихся руками или же просто без лиц. Высшие существа разделяются по полу – есть Боги и Богини. Изображены они почти одинаково и отличаются лишь вырезанными на статуях и пьедесталах символами и характерными атрибутами. Молитвы возносятся всем Богам вместе или же каждому по отдельности.

Бог Войны  – помогает с легкими и успешными сражениями и победами. Командующие, сиры, воины и все отправляющиеся на войну в первую очередь обращаются к нему. Его пьедестал или место вокруг украшают воинским оружием вроде мечей, топоров, булав и прочего.
Бог Справедливости  – помогает со свершением праведных судов и воздаяниями тем, кто провинился, ему молятся священнослужители перед тем, как лорды вершат правосудие. Его пьедестал или место вокруг украшают весами.
Бог Просвещения  – помогает набираться мудрости и совершенствовать таланты, как и грамотно применять полученные знания. Перед вступлением в должность советники приходят к алтарю, чтобы помолиться, прося помочь принимать верные решения в будущем. Его пьедестал или место вокруг украшают свитками, книгами и перьями.
Богиня Решимости  – помогает принимать решения. К ней обращаются в молитвах сомневающиеся, а Его Величество перед коронацией проводит в молитвах от рассвета до заката, чтобы править твердой рукой. Ее пьедестал или место вокруг украшают копьями и щитами.
Бог Путешествий  – помогает находить путь и приносит удачу в начинаниях. К нему обращаются странники, его почитают моряки. Пьедестал Бога или место вокруг украшают изображением звезд, луны и солнца.
Бог Жизни  – помогает сохранять все живое, от жучков до Богов. Все страждущие и больные обращаются к нему с молитвами за себя и близких. В свое время Клейс Форест провел в молитвах Богу Жизни немало часов. Пьедестал или место вокруг украшают колосьями зерна.
Богиня Плодородия  – приносит урожай. Наиболее почитаемая Богиня среди крестьян и мелких лордов. Ее пьедестал или место вокруг украшают ягодами, гроздьями винограда и цветами.
Бог Охоты  – дарует удачную и плодотворную охоту либо рыбалку. Почитается среди загонщиков, рыбаков, моряков и жителей поселений. Его пьедестал или место вокруг украшают стрелами и веревками.
Богиня Сотворения  – помогает всем, кто занимается искусствами и ремеслами, например строителям, менестрелям, скульпторам, художникам и кузнецам. Ее пьедестал или место вокруг украшают изображениями долота и прялки.
Богиня Материнства  – помогает продолжать род, рожать здоровых сыновей и дочерей. Особенно почитаема среди женщин любого сословия, священнослужители вместе с королем проводят день с рассвета до заката, за тринадцать дней до свадьбы правителя и спустя тринадцать дней после. Ее пьедестал или место вокруг украшают венками.
Бог Процветания  – помогает продвигаться вверх, достигать большего, получать награды, самосовершенствоваться. У большинства населения ассоциируется с королевским родом, именно его просят о благополучии Его Величества, также к нему часто обращаются бастарды, самые младшие из сыновей, ремесленники и торговцы. Его пьедестал или место вокруг украшают монеты и изредка короны.
Бог Мучений  – насылает страдания, болезни и муки или же, напротив, помогает их избежать. Именно его страшатся все без исключения жители Ферстленда, верящие, что возносить молитвы этому Богу нужно лишь в случае крайней необходимости, предельно вежливо и осторожно, так как он весьма обидчив и мстителен. Пьедестал Бога Мучений или место вокруг украшают кинжалами, цепями и пучками трав.
Бог Смерти  – помогает найти успокоение, обрести душевный покой и отыскать верный путь умершим, к нему обращаются все, независимо от сословия. Единственный из Богов, кому отведен всегда один и тот же день, во время которого необходимо соблюдать ряд правил. Его пьедестал или место вокруг никак не украшают.

Считается, что кроме молитв и пожертвований в храмы Богам можно подносить и личные дары. В качестве них может служить что угодно, ценное для конкретного жителя, – игрушки, фрукты, оружие, доспехи, сладости, обувь, зверье и так далее. Обычно послушники и мелкие священнослужители разбирают подношения после ухода людей на полезные и не очень. Большая часть достается Храму и его главам.

Известные праздники Ферстленда

Праздник Лета  – отмечается в день летнего солнцестояния. В это время уже поспевают первые урожаи, большинство полей вспаханы, и люди уже имеют возможность оценить плоды своих трудов. Массовые гуляния чаще происходят среди народа, лорды собираются либо в землях своих сюзеренов, либо же отправляются на празднование к Вайткроу.
Праздник Зимы  – день зимнего солнцестояния. В это время года урожаи уже собраны, дел в полях почти нет, запасы продовольствия еще не иссякли, а потому нередко устраиваются продолжительные гуляния и свадьбы. Именно от этого дня народ отсчитывает приближение теплых деньков. Лорды и леди стекаются на юг, чтобы побывать на большом праздновании у Вайткроу; считается, что именно в этот день собирается наибольшее число лордов и есть возможность заключить торговые соглашения или договориться о брачных союзах. На Празднике Зимы нередко присутствуют Их Преподобия.

День Имени, или Именины , – отмечается преимущественно относительно имени короля и представителей Великих Династий. Не возбраняется отмечать и лордам Ветвей и Малых Ветвей, однако данные празднования проходят более скромно, скорее среди своих. Его Величество или сюзерен по желанию может поздравить правителя Ветви или Малой Ветви и преподнести ему дар.
День Имени  отмечается в ту дату, когда был рожден первый, кто его носил. Если же в летописях не сохранилась информация про первого, то смотрят дату рождения второго и последующих, пока конкретный день не будет указан.

День Коронации  – отмечается не каждый год, а лишь когда сменяется правитель. Обычно принца коронуют не раньше, чем он достигнет пятнадцати лет и вступит в брак. Празднуется после зимнего солнцестояния, следующего сразу за пятнадцатыми именинами и прохождением всех необходимых обрядов. Чаще всего, если приходит время короновать принца, лорды и леди после празднования у Вайткроу отправляются сразу в Санфелл и только затем – в свои замки.

День Тринадцатилетия  – семейный праздник, его отмечают в узком кругу. Он также называется Днем вступления во взрослую жизнь или Днем взросления. Считается, что по достижении тринадцати лет ребенок становится достаточно взрослым, чтобы более не переживать за его здоровье, и Боги поддерживают отпрыска. Некоторые лорды устраивают своим детям праздник, некоторые предпочитают лишь дарить подарок, а кто-то придерживается мнения, что после этого дня пора искать выгодные союзы и подбирать сыну жену. Дочери обычно не празднуют этот день.

Тринадцатый день  – последний день цикла, время властвования Бога Смерти. Жители Ферстленда стараются не упоминать того, кому отдано время от заката до следующего захода солнца, а скорее, наоборот, чествуют жизнь, чтобы доказать, что должны продолжать существование. В Тринадцатый день не проходят казни, нельзя думать о смерти и причинять ее, никто не устраивает турниров, чтобы избежать ненужных кровопролитий, однако не устраиваются и свадьбы – этот день считается неподходящим для начала чего-либо нового. Вместо этого в городах устраивают гуляния, а в поселениях жители нередко собираются на шумных застольях. Чтобы жизнь в замках не замирала, но люди получали выходной, всех слуг делят на две группы так, чтобы часть оставляла свои дела в один Тринадцатый день, а часть – в другой.

Исчисление времени в Ферстленде

Главная единица изменения времени и пути – цикл. Он длится тринадцать дней, по числу Богов. Священнослужители могут объявить любой из дней, кроме последнего, тринадцатого, посвященным кому-либо из богов. Завершение цикла всегда посвящено Богу Смерти.
Следующая единица изменения – сезон, который никто не использует в документах, но часто употребляют в устной речи. Один сезон состоит из семи циклов. В году всего четыре сезона. Праздник Лета и Праздник Зимы не входят в исчисление, они стоят особняком, и каждый из них располагается между двумя соседними циклами. Год начинается с Праздника Зимы. Пример написания дат в летописях или письмах.
571 г. э. к., 7-й день 6-го цикла от п. з. – означает 7-й день 6-го цикла от Праздника Зимы в пятьсот семьдесят первый год Эпохи Королей.

Значимые места
Цитадель Мудрости 

Сами по себе объединения советников, мудрецов и лекарей существовали достаточно давно, однако были разрознены. Первые предпосылки к созданию Цитадели появились еще во времена отца Фалина, однако максимальное развитие получили именно при правлении Доброго Старская, считавшего, что лучших результатов можно достичь, лишь объединяясь для обмена знаниями. Ранее советники и другие помощники лордов обучались в замках или в Санфелле, и чаще всего их должности были скорее наследственными (не всегда по крови, порой кто-то брал юнцов на поруки), Цитадель же позволила давать все больше познаний каждому новому поколению.
Волнения вокруг Цитадели умолкли всего два десятка лет назад, и в данный момент она лишь набирает мощь после того, как ей выделили земли и крестьян, которые ее содержат. Также каждая Великая Династия обязана отправлять в надел ученых мужей определенное количество обозов с пропитанием.
Управление Цитаделью осуществляется советом Гроссмейстеров – важнейших и обычно, но не всегда, старейших мудрецов, которые доказали свою значимость, получили поддержку и сумели добиться признания и уважения. Цитадель не подчиняется лордам, совет Гроссмейстеров не обязан слушать и принимать решения правителей родов, однако подчиняется Его Величеству.
Герб: коричневый лист пергамента на белом полотне.
Девиз: «Острее стали».

Остров Фейт 

Располагается рядом с королевскими землями и входит во владения Старскаев. Известен Пристанищем для душевнобольных. Старый замок на территории острова некогда был частично разрушен и заброшен, его восстановлением занялся еще отец Фалина, Фейлн, желавший избавить от незавидной участи умалишенных, коих ранее предавали казни самыми жестокими способами, наиболее частым из которых было сожжение. Говорят, тетку Фейлна, как лишившуюся ума, в свое время сожгли на его глазах. Такая же участь настигла и его доброго друга из Дримленсов спустя почти два десятка лет.
Фалин продолжил дело отца; известно, что до вступления в статус короля он оплачивал восстановление Пристанища из собственного кармана, а на охрану первых пациентов отправлял своих друзей. Его старший брат не верил в благую затею. Завершил восстановление замка только Гийер Старскай. Как только большая часть была приведена в порядок, строение отдали под лечебницу.
Вокруг Пристанища имеются редкие леса, пастбища и просторы полей, несколько поселений и даже два небольших городка. Многое необходимое из пропитания выращивается на самом острове, другое же доставляют кораблями, имеются два порта: один рядом с Пристанищем, а другой – в двух днях пути. Он называется Рыбацким, так как именно в той местности стоит город, состоящий в большинстве своем из рыбаков и моряков.

Вулффорт 

Рыцарские Ордены имеют одно пристанище на всех – Вулффорт, где сиры могут жить, останавливаться передохнуть и иногда чему-то обучаться. Пожилые рыцари, если им более некуда податься и лорды или король не хотят их видеть и обеспечивать, отправляются в замок доживать свой век. Там за ними надлежащим образом ухаживают – убирают, моют, стирают и кормят. Отправившиеся на покой могут передавать знания, обучать молодняк, брать оруженосцев или же заниматься летописями, хотя таких случаев немного.

Рыцарские Ордены 

Орден Пути  – в большинстве своем занимается передачей важных указов и особо «тайных» посланий, сопровождает грузы или людей, зачастую высокопоставленных. Член ордена почти все время проводит в пути, в разъездах, и имеет слабую связь с другими братьями, лордами и королем, а долгое нахождение вдали от способных им указывать людей сказывается на их характере. Представители Ордена Пути славятся тягой к веселью, развлечениям и возлияниям. В особенности нередка склонность к пьянкам среди тех, кто большую часть жизни путешествует в Новые Земли и из них.
Девиз:  «Истина в пути».
Герб:  профиль белой в черное яблоко головы лошади на сером фоне.

Орден Золотой Цепи  – является довольно старым орденом, ранее занимался освоением островов вокруг Ферстленда, изучением потаенных мест, путешествиями в горы и за моря. Во время правления Фейлна Завоевателя Старская члены ордена занимались также и завоеваниями Новых Земель. В данный момент на территории Ферстленда практически не осталось сиров, принадлежащих к данному ордену.
Девиз:  «Делами, а не словами».
Герб:  толстая золотая цепь, связанная в большой многослойный узел.

Орден Бронзовой Цепи  – состоит в основном из бывших представителей орденов Золотой Цепи и Благословенного Меча. В обязанности входит защита замков и крупных поселений в Новых Землях, а также путешествия к неизвестным берегам. На территории Ферстленда почти не осталось представителей.
Девиз:  «Силой, храбростью, ловкостью и неотступностью».
Герб:  бронзовая цепь с четырьмя узлами на ней.

Орден Благословенного Меча  – занимается подготовкой стражи и охраной королевского замка, главных замков Великих Династий и важнейших укреплений Ферстленда. Его члены по праву считают себя наиболее подходящими под привычное описание рыцаря – большая часть сиров некогда проявила доблесть в турнирах и в большинстве своем является носителем чьей-либо знатной крови. В свое время это было одним из важнейших принципов принятия в орден, так как считалось, что кровь способна вынудить сиров быть верными лордам, а незаконнорожденность – сделать из них простой народ.
Представители ордена горделивы, они считают себя важнейшими из всех братств, прекрасно разбираются в геральдике, ораторском искусстве; превосходят по образованию остальных сиров и продолжают получать знания на протяжении жизни. Почти все они прекрасно держатся в обществе и могут блеснуть умением танцевать на балах. Часто привязываются к одному месту и остаются в замке на всю жизнь, сродняясь с ним. Даже когда знать, к которой сиры могут успеть привязаться, покидает строение, рыцари вынуждены оставаться на месте, если не поступит отдельного распоряжения от короля.
Девиз:  «Без чести нет жизни».
Герб:  наклоненный под углом меч, от которого исходят солнечные лучи.

Орден Короны  – представители короля на всех турнирах. В их обязанности входит разъезжать по Ферстленду и выступать на всех ристалищах, от малого до большого, во имя короля. Любые, пусть самые мелкие бои, которые устраиваются на территории Малых Ветвей, могут привлечь рыцарей.
Девиз:  «Не ведающие поражения».
Герб:  пика с навершием в виде короны.

Орден Священного Духа  – номинален, осталось всего с десяток-полтора его представителей, потому можно считать, что он существует уже скорее в летописях, чем в миру. Некогда в обязанности ордена входила защита Храмов и сражения с Глейгримами, а до этого – и с другим, теми, кто не желал принимать веру Тринадцати. Действовать предпочитали и словом, и делом.
Девиз:  «Достойные и благословенные».
Герб:  черный фон, занимающий чуть больше половины, половина солнца и врезающиеся в темную часть пять солнечных лучей.

Орден Процветания  – самый молодой орден, созданный всего несколько лет назад. Считается, что в его обязанности входит помощь королевской семье и защита ее членов, а также регента и советников. Люди же поговаривают, что орден готовится как личная гвардия Клейса Фореста, призванная укрепить его власть.
Девиз:  «Идущие за клятвой».
Герб:  дубовый лист на темно-синем фоне.

Волчий Орден, он же Серый Орден, или Серое Братство , – самый внушительный и многочисленный орден, который в данный момент занимается всем и понемногу выживает остальные ордены – его представители путешествуют, захватывают земли, помогают передавать послания, проверяют исполнение указов, распространяют их, зачищают и обучают. Является лицом и основной поражающей мощью армии Его Величества. Первые представители Серого Братства появились еще до начала Эпохи Королей, они служили Старскаям и выполняли различные поручения, не всегда связанные с благородными деяниями. В те времена им в противовес был создан Алый Орден, подчиняющийся Холдбистам. Когда же северяне были вынуждены присягнуть первому королю из Старскаев, Алый Орден официально распустили. Поговаривают, что он до сих пор существует и прячется на севере.
Девиз:  «Предан королю».
Герб:  волчья голова в бронзовом ошейнике-цепи на синем фоне.

У сиров имеется собственная иерархия, они начинают с оруженосцев или пажей и становятся рыцарями, лишь обретя знания и опыт или совершив какой-то значимый поступок. Почти сразу с посвящением в сиры к мужчине приходит и его прозвище, которое, за редким исключением, остается с ним на всю жизнь.
Из сиров часто выходят прекрасные командующие, к которым приставляют пажа или двух. Пажи обязательно есть также и у каждого рыцаря из Ордена Короны.
Постепенно, с начала Эпохи Королей, странствующие сиры теряли значимость. Короли предпочитали контролировать всех, до последнего воина, опасаясь потери власти, и некоторые из них объявляли не принадлежащих ни к одному ордену рыцарей врагами и отступниками. Иные же призывали странствующих сиров во время войн, а затем снова распускали их и переставали оплачивать не нужные более услуги. В данный момент странствующих рыцарей почти не осталось, они скорее зовутся наемниками. Лишь те из них, кому даровал щит, меч, накидку и коня наставник, относящийся к одному из орденов, либо те, кто некогда по каким-либо причинам освободился от службы в ордене, получают возможность зваться сирами, брать оруженосцев и участвовать в турнирах.

Новые Земли

До прибытия захватчиков Новые Земли населяли малочисленные разрозненные племена, лишь некоторые из которых только начинали собираться в более крупные, обычно путем объединения нескольких отдельных. У каждого племени имеются собственные традиции: верования и привычки; даже духи, которым подчиняются все дикари, могут разниться. В каких-то местах более всего почитают духов воды, в других – деревьев, а в третьих – камней. Жители Новых Земель верят, что духи населяют мир и присутствуют где угодно, однако, чтобы те вмешались, их следует попросить.
Преимущественно знания дикарей передаются из уст в уста, посредством вырезания в дереве, вырубания в камне, рисования примитивных изображений, навязывания узелков, раскладывания костей, ракушек или иным похожим способом. Простое оружие не нуждалось в развитии до появления захватчиков, и имеющегося было достаточно для добычи пропитания и защиты. Прибывшие из Ферстленда люди вынудили аборигенов начать объединяться и учиться договариваться, чтобы противостоять общему врагу. Часть местных жителей предпочла примкнуть к пришлым добровольно или по принуждению, став рабами или же частью сообщества, иные хоть и не примкнули, но решились вести торговые отношения.
Подавляющее большинство дикарей ненавидят иноверцев и всех, кто к ним примыкает.
Городов как таковых у местных жителей не имеется, зачастую они проживают долгие годы в небольших поселениях, но некоторые ведут кочевой образ жизни. Племенами правят вожди, эта должность где-то является наследственной, а где-то ее занимают лишь лучшие из лучших. Немалое значение имеют и прославленные воины, их отмечают символами силы, как избранников духов, за ними могут идти в сражения, даже если вожди покинули этот мир или были захвачены в плен.
Несмотря на все отличия, есть несколько особенных людей, которые объединяют народы и благодаря которым союзы племен против захватчиков стали укрепляться.

Говорящие-с-духами  – зачастую выглядящие как старики, седые, морщинистые, но долго живущие люди, которые способны связаться с духами и попросить тех о помощи. Являются одними из самых ценных людей в глазах местных жителей; они уважаемы, однако обычно принадлежат сразу группе поселений. Говорящие-с-духами имеют преемников, которых понемногу готовят себе на замену. Далеко не каждый ученик действительно становится Говорящим.

Передающие  – люди, наделенные способностью передавать дар от Говорящего к его ученику. Ничем, в том числе и продолжительностью жизни, не отличаются от обычных людей, и выделить их с первого взгляда сложно. Пользуются уважением у одних, для других же являются лишь возможностью получить силы. Часто, когда Передающий выполняет свою функцию, его ждет ритуальное поедание.

Отмеченные духами  – люди, пережившие опасность, во время которой должны были умереть, но вместо этого лишь получившие шрамы либо увечья, а с ними – поддержку духов. Считаются не менее почитаемыми, чем прославленные герои, однако, в отличие от них, редко принадлежат одному поселению. Они помогают объединяться, следуют воле духов, видя ее самостоятельно, либо, что чаще, по указке Говорящих-с-духами.
Среди племен есть несколько способов забрать силу у Отмеченных, плоть таких людей является одним из лучших средств для исцеления от хворей и особенно неспособности зачать или выносить ребенка. Кроме того, плоть Отмеченных духами снимает позор с вождя или героя.
Типичным представителем Отмеченных духами является Амадинллин.

Традиции и обряды в Новых Землях

Жители Новых Земель наносят на тело рисунки при помощи иглы, которой вбивают краски под кожу. Используют два способа нанесения: в первом случае герои, вожди и иные прославленные или же желающие отличиться люди просто украшают тела, в другом – в ритуале украшения участвует Говорящий-с-духами, и тогда каждый рисунок имеет сакральный смысл и призван быть оберегом.
Чтобы унизить и лишить сил и жажды жизни противника, дикари разрезают кожу и плоть там, где расположены рисунки, а после прижигают края или же оставляют ожоги, портя вереницу знаков. После подобного врагов обычно отпускают, так как более в них нет никакого толка – ни вождь, ни герой не вызовут уважения и не заставят подчиняться. Часто подобные ритуалы заканчиваются самоубийствами опозоренных.
Для Отмеченных духами существуют свои ритуалы. Они редко наносят рисунки под кожу, в основном они уже имеют какие-то видимые отметины, которые никогда не перекрывают ничем, чтобы не испортить связи с духами. Никакие ухищрения с разрезанием плоти или ожогами не способны отвернуть духов от Отмеченных, поэтому ритуальная порча тела бесполезна. Однако Говорящие часто перед важным походом или отправлением куда-либо проводят ритуал, во время которого усиливают связь с духами Отмеченного. Считается, что это имеет несколько побочных эффектов, один из которых – увеличивающееся самомнение. Есть мнение, что Отмеченные, прошедшие подобное и отказавшиеся от своего пути и воли духов, кончают жизнь в мучениях.

Великие Династии

Данные приведены на момент 573 года Эпохи Королей (начало третьего тома), далее 573 г. э. к. С первой главы «Бремени крови» прошло чуть более полутора лет.

Вайткроу

Земли Вайткроу расположены на самом юге, имеют продолжительную береговую линию. Их поля плодородны, климат мягкий и теплый, снегов не бывает. Территория южан вытянута с запада на восток. Они граничат со Старскаями на северо-западе и Форестами на северо-востоке.
Представители Вайткроу зачастую отличаются волосами золотистого цвета, голубыми или синими глазами, изяществом и гибкостью. Большинство урожденных Вайткроу талантливы в искусстве, музицировании или в чем-либо, что создается руками. Они покровительствуют искусству и музыке, созиданию, предпочитают праздный образ жизни. Со второй половины Эпохи Королей у них проводятся балы, званые ужины, различные приемы и Праздники Лета и Зимы. Данные встречи призваны объединить соседей, помочь укрепить торговые отношения и примирить противников.
На земле Вайткроу запрещено разрешать конфликты при помощи кровопролитий во время Праздников, за исключением турниров. Данное правило поддерживают и король, и представители всех Великих Династий, хоть никаких бумаг, подтверждающих это, не имеется.
Вайткроу неконфликтны, они не лезут в интриги, плохо обучены воевать, предпочитают решать проблемы словами и торговлей. Их владения славятся сладкими винами и разнообразными фруктами. Наличие моря рядом помогает развивать кораблестроение. Они не отправляются в приключения в одиночестве, предпочитая присоединиться к кому-нибудь, так как не имеют опыта в завоеваниях и не стремятся его получать. Охотно предоставляют корабли соседям, если это требуется.
Девиз:  «Своим путем».
Герб:  взлетающая бело-серая хищная птица на зеленом фоне.
Главный замок  – Фридомхелл, вокруг него располагается Фридомтаун.
Ныне родом правит Вихт Вайткроу (19 лет), заменил отца Гийера Вайткроу (род. 534 г. э. к., мертв). Наследника пока не имеет.

Родственники правителя: 

Леона Вайткроу (сестра, 11 лет), Киллия Вайткроу (урожденная Бронзфут, мать, 36 лет), Либби Вайткроу (тетя, род. 546 г. э. к., мертва), Велес Вайткроу (кузен, сын Тхага, 21 год), Вилла Вайткроу (кузина, дочь Тхага, 21 год), Венс Вайткроу (кузен, сын Тхага, 21 год), Керт Вайткроу (дядя, 30 лет), Грей Вайткроу (кузен, сын Керта, 10 лет), Ктум Вайткроу (дядя, род. 535 г. э. к., пропал без вести), Мелисса Вайткроу (бездетная вдова лорда Шарп, вернулась в родные земли, кузина, дочь Ктума, 18 лет), Тхаг Вайткроу (брат деда, род. 513 г. э. к., пропал без вести).
Вассалы:  Ветви – Фривей (древнейшие из вассалов), Голдваин, Мэллэусонг; Малые Ветви – Соутфлуит.

Старскай

С начала Эпохи Королей Старскаи являются королевским правящим родом и рьяно защищают свое положение, не позволяя сместить их.
Земли Старскаев расположены в южной половине материка, имеют выход к морю и довольно обширны. Главный город Сантаун является также главным портом всего королевства и местом, где занимаются кораблестроением. На юго-востоке Старскаи граничат с Вайткроу, на западе и северо-западе – с Дримленсами, на востоке – с Форестами, на севере – с Редглассами и Глейгримами.
Старскаи отличаются светлыми волосами, голубыми, реже серыми глазами, средним ростом и приятными глазу чертами лиц. Представители этой Династии склонны к обучению, обладают живым умом, жаждой деятельности, часто проявляют особые таланты к управлению людьми и командованию, но при этом чрезвычайно болезненны. Скверное здоровье мешает лордам и леди производить на свет жизнеспособных отпрысков, и редкий Старскай переживает порог в сорок лет; среди правящих мужчин в последние несколько веков такого практически не случалось.
Ради сохранения крови, а до этого и дара, во избежание посягательств на трон, Старскаи предпочитали устраивать близкородственные браки, лишь изредка избирая для младших детей супругов из лучших вассалов. Кровосмешение стало причиной появления на свет уродливых детей, о которых сохранились лишь редкие упоминания в летописях, а также больных или мертворожденных. Лишь половина переживших роды наследников переходит порог в три года, и лишь половина из оставшихся доживает до зрелости.
Несмотря на наличие лучших защитников, лекарей и мудрецов, Старскаи умирают в любом возрасте, нередко за жизнь переносят по десятку различных заболеваний, имеют проблемы с дыханием, пищеварением и сердцем. Случаи душевнобольных среди них достаточно редки, преимущественно от этого недуга страдали женщины рода. Редкие дожившие до преклонных лет Старскаи отличались трезвостью ума при слабом теле.
Девиз:  «Здесь и сейчас».
Герб:  темно-синяя туча, обвитая перекрещивающимися бронзовой и золотой цепями на голубом фоне.
Главный замок  – Санфелл, вокруг него располагается Сантаун, или Синий город. Является также столицей королевства.
После смерти Гийера Справедливого Старская (род. 533 г. э. к.) единственным наследником рода является его сын, принц Аурон Старскай (13 лет), еще не прошедший коронацию. При нем находится регент Клейс Форест (26 лет).

Родственники наследника: 

Аалия Старскай (урожденная Форест, мать, род. 537 г. э. к., мертва), Крейг Старскай (брат, род. 554 г. э. к., мертв), Рогор Старскай (брат, род. 561 г. э. к., мертв), Райан Форест (дядя, 35 лет), Ласс Форест (дядя, 31 год), Клейс Форест (дядя, 26 лет), Фейг Вайткроу (урожденная Форест, кузина, 15 лет), Робсон Старскай (дядя, род. 537 г. э. к., мертв), Даффа Старскай (тетя, 34 года), Фалин Добрый Старскай (дед, род. 511 г. э. к., пропал без вести), Эриза Дримленс (сестра Фалина, род. 516 г. э. к., мертва), Грейг Старскай (брат Фалина, род. 504 г. э. к., мертв).
Вассалы:  Ветви – Ричрейн (древнейшие из вассалов), Сэндгэйл, Голдрэт, Клауд; Малые Ветви – Вилстронг, Тротпэй.

Форест

Земли Форестов расположены ближе к южной части материка и имеют выход к морю. Граничат со Старскаями на западе, Вайткроу на юге, Бладсвордами на севере и имеют небольшой участок границы с Редглассами на северо-западе.
Форесты крепки телом, мужчины часто высоки и имеют широкую кость, но, в отличие от Флеймов, скорее крупные, чем склонные к полноте. Преимущественно представители рода обладают каштановыми, нередко с рыжиной, или темно-русыми волосами, зелеными или голубыми глазами. Лорды и леди из Форестов пышут здоровьем, на их щеках часто сияет румянец, а дети, пережившие первые годы жизни, почти не болеют после. Наибольшее количество долгожителей и женщин, отличающихся плодовитостью, родом именно с земель Форестов.
Великая Династия хоть и имеет выход к морю, но не взрастила в себе тягу к приключениям. Дом и свои владения они покидают неохотно, ценят уют, семью, спокойствие и некоторое однообразие, когда изо дня в день происходит одно и то же, гостей Форесты не жалуют, они не скажут им грубости, окажут достойный прием, но постараются выпроводить как можно скорее, чтобы ничто не нарушало их привычного уклада. Не терпят, когда кто-то сует нос в их дела, и сами не горят желанием ввязываться в чужие. К тем, кто не мешает Форестам жить, как им нравится, проявляют доброжелательность и уважение, а также всю терпеливость, на какую только способны. Редко сами начинают конфликты, чаще предпочитают грубо ответить, перевести в шутку или потрясти кулаками перед лицом, могут устроить рукопашную драку на балу, если кто-то задевает их семью или чрезмерно донимает, однако не будут хвататься за оружие до последнего. Жизнь для них слишком ценна, чтобы терять или отнимать ее без особой необходимости.
Для Форестов подданные, которые воспринимаются как часть семьи, имеют огромное значение, лорды ценят вассалов как добрых друзей, любят их и уважают, получая то же самое в ответ. Сплоченность и единство позволяет Династии рьяно оберегать свои границы и потому за последние сотни лет очертания владений почти не изменились.
Единственные из всех, Форесты не придерживаются единого плана заселения территорий. В их землях нет особо крупных городов и совсем мелких деревень, население равномерно распределяется по всей территории. Столица Гринтаун лишь где-то в два раза превышает остальные города.
Великая Династия охотно торгует, почти не получая при этом выгоды, так как никогда об этом не думает. У них богатый урожай, множество зверья и рыбы, а их псы и кони прославились на все королевство и даже в Новых Землях.
Девиз:  «Наша сила – семья».
Герб:  три дуба на сиреневом фоне с зеленой кроной и серыми стволами, переплетающимися корнями.
Главный замок  – Гринтри, вокруг него располагается Гринтаун.
Ныне родом правит Райан Форест (35 лет), заменил отца Мертора Фореста (род. 507 г. э. к., мертв). Наследник – Мертор Форест (1 год).

Родственники правителя: 

Нейвис Форест (урожденная Андерхэд, мать, 54 года), Кейдс Форест (урожденная Бладсворд, жена, 33 года), Фейг Вайктроу (урожденная Форест, дочь, 15 лет), Ласс Форест (брат, 31 год), Клейс Форест (брат, 26 лет), Гилар Форест (урожденная Айсрок, невестка, жена Клейса, 21 год), Аалия Старскай (урожденная Форест, сестра, род. 537 г. э. к., мертва), Аурон Старскай (племянник, 13 лет), Арло Форест (дядя, 41 год), Ховвил Форест (кузен, 15 лет).
Вассалы:  Ветви – Хайтхорс (древнейшие из вассалов), Дэдлистинг, Хардфэнг, Боулдрут; Малые Ветви – Грейтвиг, Гринклау.

Бладсворд

Земли Бладсвордов занимают внушительную часть востока, имеют выход к морю, и через них проходит одна из важнейших водных артерий – Острая Река. На юге граничат с Форестами, на западе – с Редглассами, а на севере – с Холдбистами. От последних долгое время особенно страдали, и потому существует поверье, что горы Бладхиллс были воздвигнуты то ли потомками Первого Бладсворда, то ли при помощи Богов, чтобы отделить род от северян.
Жители востока, и Династия, и Ветви, преимущественно высоки, они возвышаются над всеми лордами, включая Форестов и Холдбистов, крепки, выносливы и могут похвастаться телом прирожденного воителя. Они черноволосы и темноглазы, часто обладают суровыми лицами с исключительно серьезным выражением. Представители рода отдают предпочтение развитию физическому; долгие годы, вопреки традициям в остальном королевстве, обучали владению оружием также и женщин.
Бладсворды издавна являлись главными соратниками и защитниками королевского рода, при этом они совершенно не интересуются властью и не испытывают к ней никакого стремления. В жизни они неторопливы, придерживаются расписания, которое имеет для них огромное значение, действуют по плану и не терпят, когда приходится что-то быстро изменять. Они охотно делятся знаниями с другими и обучают желающих, любят демонстрировать силу и мощь, выступать на турнирах, но теряются при большом скоплении людей, во время шумных пиров. Не понимают толк в бесцельных разговорах и танцах, зато отлично справляются, когда речь заходит о походах и сражениях. Воинственные на ристалище и на поле боя, непоколебимые, быстро принимающие решения в смертельной схватке и готовые вести за собой отряды, в мирной жизни застенчивы, безынициативны, и порой в ситуациях, когда не понимают, что делать, предпочитают сбегать или не делать ничего.
Жители востока более всего обращают внимание на воспитание и кровь, предпочитая, тем не менее, первое второму. Женщины, бастарды и дальняя незаконнорожденная родня, выросшая в их землях и с рождения перенимающая привычный жизненный уклад и традиции, представляющая как обстоят дела в землях, скорее обретет поддержку вассалов и народа, нежели лорд чистой крови, всю жизнь проведший за пределами владений.
Девиз:  «Оставляющие след».
Герб:  белый отпечаток медвежьей лапы на сером фоне.
Главный замок  – Кнайфхелл, вокруг него раскинулся Кнайфтаун.
Ныне родом должен править Брейв Бладсворд (41 год), местоположение которого неизвестно. Пока нет свидетельств о смерти Брейва, именно он считается правителем. На время отсутствия его обязанности исполняет наместник, Мортон Бладсворд (дядя, 53 года). Брейв заменил Арелла Бладсворда (отец, род. 510 г. э. к., мертв). Наследников не имеет.

Родственники правителя: 

Либби Бладсворд (урожденная Вайткроу, мать, род. 518 г. э. к., мертва), Эриза Редгласс (урожденная Бладсворд, дочь, 20 лет), Тиадела Бладсворд (урожденная Лонгтейл, жена, род. 535 г. э. к., мертва), Эуан (бастард, 13 лет, пропал без вести), Лилор Бладсворд (урожденная Лавсторм, вторая жена, 553 г. э. к., мертва), Эрин Бладсворд (сестра, род. 542 г. э. к., пропала без вести), Кейдс Форест (урожденная Бладсворд, сестра, 33 года), Тхотер Бладсворд (дядя, род. 524 г. э. к., пропал без вести), Грогар (племянник, сын Эрин, 14 лет).
Вассалы:  Ветви – Блэкбоу (древнейшие из вассалов), Эблфайт (древнейшие из вассалов), Грейвул, Шарп, Айронглау; Малые Ветви – Джевелин.

Флейм

Небольшие территории Флеймов располагаются близко к центру материка, не имеют выхода к морю, зато могут похвастаться равнинными ландшафтами с редкими возвышениями, на которых обычно и строят замки. На землях этой Династии, как и у их соседей, Глейгримов, некоторую часть занимают болота, низины, затапливаемые во время весеннего или осеннего сезонов. Некогда по их территории проходила водная артерия, являющаяся притоком реки Неистовости; по ней осуществлялась перевозка грузов, однако после очередной войны с Глейгримами, случившейся несколько сотен лет назад, Флеймы утратили ее вместе с внушительным куском земли.
Земли Династии граничат с Глейгримами на западе и юго-западе и Редглассами на севере, востоке и юго-востоке.
Представители Флеймов отличаются светлыми волосами, цвет которых ближе к желтому и светло-медному; преимущественно серыми глазами и широкой костью. Флеймы могут быть как невысокими, так и возвышаться над другими лордами, однако в большинстве своем при этом отличаются тучным телосложением. И женщины, и мужчины рода склонны к полноте, что нередко приводит к заболеваниям, однако это ничуть не уменьшает желания Флеймов получать удовольствия во всех возможных проявлениях.
Флеймы не прагматичны, зачастую совершают широкие жесты, не задумываясь о последствиях, и охотно раздают своим бастардам, коих производят немало, титулы. Владения Династии никогда не отличались размерами, а в последние века еще сильнее уменьшились, потому отпрыскам, кроме возможности называть себя знатью, не достается ничего. Большое количество претендентов на владения и при этом небольшая площадь приводят к постоянным конфликтам. Представители рода не отличаются сплоченностью и дружностью, среди них привычны ссоры и борьба за власть, братоубийства и пленение родственников. Несмотря на склонность к обучаемости и в целом талантливое и способное потомство, позволяющее Флеймам проникнуть во все сферы деятельности, от писарей до советников и от оруженосцев до командующих орденами, их бесконечные междоусобицы мешают роду добиться высокого положения и влиять на дела Ферстленда.
Флеймы горячи, вспыльчивы, мстительны, не прощают обидчиков и готовы отвечать на резкость годы спустя. Ненависть и неприязнь они могут нести через поколения, выжидая подходящего момента, чтобы совершить ответный удар, если никакие иные дела не отвлекут их. Типичный случай долгой вражды – то и дело обостряющийся конфликт с Глейгримами, длящийся еще с начала Эпохи Королей, а может, и раньше. Сути никто уже и не помнит, однако Флеймы продолжают считать соседей главными врагами.
При этом представители Династии придают не меньше значение дружеским жестам и уважению, которые им выказали. Флеймы добры, милосердны и благодушны к гостям, на добро зачастую отвечают чрезмерной гостеприимностью. Не только врагов, но и привязанности и друзей чаще всего лорды и леди заводят на всю жизнь, нередки случаи, когда замужняя женщина или женатый мужчина имеет одну и ту же любовную связь с юности и до конца дней.
Гости Великой Династии никогда не будут голодать или скучать на землях Флеймов. Монотонному ведению дел те предпочитают шумные увеселения, шутки и продолжительные традиционные застолья с множеством смен блюд. Еда почитается представителями рода, ее умеют готовить и умеют подавать. Из земель Флеймов выходят лучшие повара, чьи рецепты являются достоянием и передаются из поколения в поколение.
Девиз:  «Свет во тьме».
Герб:  две руки на коричневом фоне, держащие перекрещенные горящие факелы.
Главный замок  – Файрфорт, вокруг него располагается Файртаун.
Ныне, после смерти предыдущего правителя, Дарона Флейма (род. 532 г. э. к., мертв), земли делят Верд Флейм (сын Дарона, 22 года) и Зейир Флейм (брат Дарона, 39 лет). Наследников Верд не имеет, наследник Зейира – Ласс Флейм (16 лет).

Родственники правителей: 

Лилан Флейм (урожденная Шарп, мать Верда, 38 лет), Фейлн Флейм (брат Верда, 19 лет), Марла Флейм (сестра Верда, 17 лет), Дариа Глейгрим (кузина Верда, дочь Зейира, 18 лет), Эльса Флейм (кузина Верда, дочь Зейира, 14 лет), Крэйд Блэкбоу (урожденный Флейм, дядя Верда, единокровный брат Зейира, 34 года), Грейг Блэкбоу (кузен Верда, сын Крэйда, 16 лет), Алеана Редгласс (тетя Верда, род. 535 г. э. к., мертва), Харг Редгласс (кузен Верда, сын Алеаны, 20 лет), Хэг Редгласс (кузен Верда, сын Алеаны, 15 лет), Хельга Редгласс (кузина Верда, дочь Алеаны, 21 год), Арло Флейм (дальний родственник, 28 лет), Хэлт Флейм (дальний родственник, 49 лет), Орми Флейм (дальний родственник, 22 года).
Вассалы:  Ветви – Фейриблум (одна из древнейших), Йеллоугланс.

Редгласс

Территории Редглассов, как и Флеймов, располагаются в центре материка. С некоторых пор, после пары удачных выступлений на стороне победителей, владения расширились за счет подарков от королей. Почти все торговые сухопутные пути с севера на юг и с запада на восток проходят через владения Редглассов, что позволяет им, не имея выхода к морю, процветать. На юге и юго-востоке граничат со Старскаями и Форестами, на западе – с Флеймами, чьи владения они как бы опоясывают, на северо-западе – с Глейгримами, на севере – с Холдбистами, а на востоке – с Бладсвордами.
Представители Великой Династии отличаются серыми глазами и волосами песочного цвета. Большинство лордов и леди среднего роста, среднего телосложения, не склонные ни к полноте, ни к худобе. В целом Редглассы редко походят на красавцев, по всем параметрам они совершенно средние люди, однако умеют располагать к себе, имеют большое обаяние, чем и пользуются для получения желаемого.
Редглассы искусно соблюдают нейтралитет во всех войнах, до последнего не присоединяясь ни к одной из сторон. Они умело развязывают конфликты чужими руками. Хитрые представители рода умеют оценивать преимущества и недостатки противника, однако иногда слишком увлекаются собственными интригами.
Редглассы считают информацию важнейшим средством для приобретения желаемого и не только собирают слухи, но и занимаются накоплением старых летописей, писем, посланий, указов и остального. Лишь у них существует должность Магистра шпионажа, который и доставляет сведения, и выполняет грязную работу во благо рода. Редглассы – богатейший из родов и уступает в этом разве что Старскаям. Правители Династии не имеют и не содержат регулярную армию, что тоже позволяет экономить средства. Вместо этого они предпочитают выкупать у других лордов наемников лишь тогда, когда это действительно необходимо.
Редглассы – прирожденные манипуляторы, они полагаются на хитрость и умение убеждать, действуют ради собственной выгоды, очень редко из мести. Готовы забыть любые обиды и оскорбления на время, если это принесет пользу. Другие роды предпочитают следить за Редглассами, но не конфликтовать с ними открыто. Кто-то их опасается, кто-то – недолюбливает, а кто-то ими восхищается. На территориях Редглассов имеются прииски и месторождения драгоценных камней, однако никто не знает точного их числа, так как Великая Династия предпочитает умалчивать обо всех своих делах.
Девиз:  «К вершинам!»
Герб:  верхушка горы и встающее солнце на голубом фоне.
Главный замок  – Миррорхолл, вокруг которого располагается Миррортаун.
Ныне родом правит Экрог Редгласс (46 лет), который заменил своего отца, Закуара Редгласса (род. 505 г. э. к., мертв). Наследник – Харг Редгласс (20 лет).

Родственники правителя: 

Харг Редгласс (сын, 20 лет), Хэг Редгласс (сын, 15 лет), Хельга Редгласс (дочь, 21 год), Эриза Редгласс (вторая жена, урожденная Бладсворд, 20 лет), Цилла Редгласс (невестка, урожденная Фривей, 18 лет), Эйзен Редгласс (брат, род. 532 г. э. к., мертв), Эорла Вайткроу (урожденная Редгласс, сестра, род. 539 г. э. к., мертва), Мелисса Вайткроу (племянница, 18 лет), Верд Флейм (племянник, 22 года), Фейлн Флейм (племянник, 19 лет), Марла Флейм (племянница, 17 лет).
Вассалы:  Ветви – Лавсторм (древнейшие из вассалов), Вархэлп, Твинглим; Малые Ветви – Гринбир.

Дримленс

Земли Дримленсов занимают значительную часть запада и вытянуты с севера на юг. Они имеют продолжительную береговую линию, что позволило Великой Династии развивать порты и стать лучшими в рыболовном промысле. Имеют длинную сухопутную границу с Глейгримами на востоке, на севере – с Холдбистами, а на юго-востоке – граничат со Старскаями. На небольшом архипелаге вблизи от материка располагаются мелкие города, в свое время выросшие из рыбацких поселений.
Обдуваемые сильными ветрами побережья запада хоть и приносят неудобства морякам, но до сих пор считаются лучшими отправными точками для длительных путешествий или же рыболовства, западные ветра часто пригоняют к берегам косяки рыбы и морских гадов. На землях Дримленсов имеются и холмы, и равнины, и низины, и полноводные реки, и озера. Во владениях Великой Династии растет немало того, что используется в лекарском и поварском делах, при этом растения не выживают в других землях. Кроме того, урожаи на западе достаточно обильны, в них редко бывает недостаток.
Дримленсы прекрасно разбираются во всем, что добывают из воды, умеют создавать украшения из кораллов и сохранять на долгое время рыбу или моллюсков. В этом они преуспели больше любых обладателей выхода к морю.
Властители запада отличаются серыми, пепельными или серовато-русыми волосами и водянисто-серыми или бледно-голубыми глазами. Лорды и леди этого рода во всем имеют некоторую серость, а их лица надолго сохраняют детскую припухлость, что позволяет им выглядеть моложе своего возраста. Многие жители запада поздно взрослеют, а леди из Дримленсов и их вассалов нередко выходят замуж в более позднем возрасте.
Дримленсы отличаются самоуверенностью, они непоколебимы в собственной правоте. Представители Великой Династии горячи, неотступны, решительны, особенно когда требуется защищать и доказывать свою точку зрения. Порой они ни на что не оглядываются и не думают о последствиях. Имеют дурную репутацию не только из-за характера, но и потому, что среди них всегда было наибольшее количество душевнобольных. Поговаривают, что именно среди Дримленсов зародилась эта болезнь и именно их кровь влияет на появление больных в других родах. Ради достижения цели, которой они отданы всей душой, правители запада готовы идти против соседей, союзников и друг друга. Несмотря на то что некогда душевнобольных и всех, кого в этом подозревали, предпочитали казнить через сожжение, чтобы остановить заразу, и без того малочисленный род не образумился и не приобрел привычки думать о последствиях. После недавней войны из представителей рода осталась в живых единственная женщина; кроме того, у Дримленсов был в наказание изъят значительный кусок земель, а вместе с ним – и часть богатства. За последние десятилетия, полные утрат и поражений, Дримленсы сделались самой бедной Династией, и лишь урожаи помогают им прокормить себя.
Девиз:  «Сгорать и возрождаться».
Герб:  золотой змей на красном фоне, кусающий собственный хвост.
Главный замок  – Профисайфелл, вокруг него располагается Профисайтаун.
Ныне не имеют правителя: Рорри Дримленс (13 лет) займет место своего отца, Тормера Дримленса (род. 533 г. э. к., мертв), когда достигнет должного возраста. До тех пор в Профисайфелле находятся советники, присланные регентом.

Родственники наследника: 

Брун Дримленс (мать, урожденная Айсрок, род. 537 г. э. к., мертва), Цисса Дримленс (бабушка, мать Тормера, род. 512 г. э. к., мертва), Огги Дримленс (дед, отец Тормера, урожденный Глейгрим, род. 514 г. э. к., мертв), Верд Дримленс (дед, род. 509 г. э. к. мертв), Дарон Дримленс (дед, род. 505 г. э. к., мертв).
Вассалы:  Ветви – Лоудбелл (древнейшие из вассалов), Фэлспатвей, Слипингвиш, Грейшадоу, Свуон; Малые Ветви – Сиборн, Коуджетвилл.

Глейгрим

Через владения Глейгримов протекают крупные реки и каналы, позволяющие тем вести торговлю с западом и другими землями, а также получать неплохой улов. Земли Династии вытянуты с севера на юг, на востоке территории рода имеют границы с Флеймами и Редглассами, на севере – с Холдбистами, на юге – со Старскаями, а на северо-западе и юго-западе – с Дримленсами.
Глейгримы выделяются среди других Династий особой худосочностью, чрезмерно болезненным видом, их кожа имеет сероватый оттенок и кажется очень тонкой, почти прозрачной. В целом они имеют болезненный вид, нередко его дополняют впалые глаза или синяки под ними. Среди Глейгримов часты мертворождения и смертность в любом возрасте, в чем они порой превосходят даже Старскаев. Более всего болезненность сказывается на женщинах и детях; мужчины, переживающие возраст взросления, нередко доживают до средних лет и старости. Со всей немногочисленной родней Глейгримы поддерживают близкие и теплые отношения, даже когда находятся на большом расстоянии друг от друга.
Представители Великой Династии уравновешенны, степенны, несколько флегматичны, тяготеют к долгим размышлениям и не рубят сгоряча. Лорды и леди предпочитают взвешенные, спокойные решения, они не любят торопливость и чрезмерную праздность, как и веселье без причины. Представители рода уважают знания и занимаются их накоплением, многие лорды обучаются на протяжении жизни и выкупают старые летописи у Редглассов и других родов. Глейгримов практически невозможно склонить к принятию внезапного решения, выступлению без предварительного продумывания плана и взвешивания всех сторон вопроса. Лорды и даже леди неэмоциональны, очень сдержанно проявляют чувства, за что нередко слывут бездушными. Глейгримы, в отличие от Бладсвордов, не являются прирожденными воинами, однако вынуждены обучаться владению оружием и ведению войн, так как многие столетия защищались от Флеймов, Холдбистов и Дримленсов. Несмотря на это, они готовы идти на разумный торг и уступки ради сохранения мира.
Основными способами укрепления или улучшения положения считают брачные союзы и торговые договоры, не желают лишний раз воевать без повода. Имеют продолжительный, вялотекущий, порой перерастающий в вооруженное противостояние конфликт с Флеймами, тянущийся из прошлого.
Вера в Тринадцать Богов пришла на земли Глейгримов в последнюю очередь, долгое время жители сопротивлялись новой вере и предпочитали придерживаться старых поверий и традиций, отдавая дань уважения Первым. Лишь большое количество прибывших на земли верующих и многочисленные противостояния с Орденом Священного Духа помогли укрепить положение Богов во владениях Династии. До сих пор некоторые правители отрицают существование Тринадцати, не выполняя необходимых обрядов, не посещая Храмы и предпочитая игнорировать их как явление.
Девиз:  «Умереть, но не склониться».
Герб:  два повернутых друг к другу спиной скелета вставших на дыбы лошадей на фиолетовом фоне.
Главный замок  – Этернитифелл, вокруг которого раскинулся город, называемый Вечным.
Ныне родом правит Раял Глейгрим (23 года), заменивший своего отца, Джура Глейгрима (род. 531 г. э. к., мертв). Наследников не имеет.

Родственники правителя: 

Дейяра Глейгрим (мать, урожденная Эйджлесс, 40 лет), Хагсон Глейгрим (брат, 21 год), Розиа Вайткроу (сестра, род. 548 г. э. к., мертва), Гартон Глейгрим (жена, урожденная Аиронглау, 20 лет), Розиа Глейгрим (дочь, менее 1 года), Эббиана Холдбист (тетя, 39 лет), Ротр Холдбист (кузен, род. 554 г. э. к., мертв), Робсон Холдбист (кузен, 18 лет), Риана Холдбист (кузина, 10 лет), Грей (племянник, сын Розии, 10 лет), Дариа Глейгрим (невестка, жена Хагсона, урожденная Флейм, 18 лет), Олира Лонгтейл (кузина, 27 лет), Нотиа Грейшадоу (кузина, 30 лет), Эттен Глейгрим (кузен, 33 года).
Вассалы:  Ветви – Эйджлесс (древнейшие из вассалов), Андерхэд (древнейшие из вассалов), Лайфбуэн, Бронзфут; Малые Ветви – Силверкнайф, Редклод, Эшред.

Холдбист

Владения Холдбистов располагаются на самом севере королевства и вытянуты с запада на восток. Династия имеет самые обширные территории, превосходя даже Старскаев. На юге граничат с Редглассами, на юго-западе – с Дримленсами и Глейгримами, на юго-востоке – с Бладсвордами.
Холдбисты преимущественно темноволосы, цвет варьируется от темно-русого до темно-каштанового, редко встречается черный; обладают преимущественно зелеными глазами, но иногда встречается медовый цвет. Они отличаются высоким ростом, в этом походя на Форестов и Бладсвордов. Холдбисты жилисты, широкоплечи и чрезвычайно выносливы. Они, выросшие все как один в суровых землях, взрастили в себе умение приспосабливаться к условиям, целеустремленность, крепость и силу духа, жажду выживать и идти вперед. Большинство представителей Династии и Ветвей болеют недолго и любые недуги предпочитают переносить на ногах, продолжая выполнять дела.
Ни лорды, ни леди рода не позволяют себе слабости и мягкости, также не терпят ее от родни. Напоминания о былых ошибках и недочетах, равно как и о несовершенствах, злят их и причиняют им неудобства. Холдбисты не в меру амбициозны, порой это граничит с безумием; не способны отступать, даже когда это является единственным правильным выходом. Они горделивы, не готовы показывать кому-либо неуверенность, скрывая ее за деятельностью. Поговаривают, что еще со времен Эпохи Раздора и до сих пор Холдбисты претендуют на роль правящей Династии и не оставляют надежд занять место Старскаев. Представители рода любят подчинять своей воле других.
Потомство и родня для Холдбистов в первую очередь не близкие люди, а способ достижения определенной цели и получения выгоды. Они воспитывают подобное отношение в отпрысках из поколения в поколение. Кроме богатых приданых и достойного воспитания леди, земли Холдбистов известны превосходными ремесленниками, в особенности создающими доспехи; сильным, трудолюбивым и здоровым народом и лошадьми, пусть и не привлекательными на вид, но способными работать в любых условиях часами напролет.
Девиз:  «Победа любой ценой».
Герб:  повернутый острием вверх меч на алом фоне с надетой на него изуродованной черноволосой головой.
Главный замок  – Фиендхолл, вокруг которого располагается Фиендтаун.
Ныне родом правит Робсон Холдбист (18 лет), который заменил своего отца, Рогора Холдбиста (род. 530 г. э. к., пропал без вести, признан мертвым). Наследник – Рэдом Холдбист (менее года).

Родственники правителя: 

Эббиана Холдбист (урожденная Глейгрим, мать, 39 лет), Ротр Холдбист (брат, род. 554 г. э. к., мертв), Риана Холдбист (сестра, 10 лет), Рисс Холдбист (брат, род. 560 г. э. к., мертв), Рирз (единокровный брат, 21 год), Руссель Холдбист (дядя, род. 543 г. э. к., мертв), Ренрог Холдбист (дядя, 37 лет), Роэйр Холдбист (дядя, род. 531 г. э. к., мертв), Гловер Холдбист (урожденная Грейвул, невестка, род. 556 г. э. к., мертва), Фейг Вайткроу (урожденная Форест, бывшая невестка, 15 лет), Сиена Холдбист (урожденная Шарп, жена, 17 лет).
Вассалы:  Ветви – Лонгтейл (древнейшие из вассалов), Айсрок (древнейшие из вассалов), Виллингпэриш, Лоадроар, Стронг.

Ветви

Лоудбелл  – древнейшие из вассалов Дримленсов, всегда готовые прийти на помощь и неустанно следующие за своими правителями. Они нередко берут на себя ответственность по наведению порядка в землях. Лоудбеллы уважаемы всеми родами и охотно сплачивают их вокруг себя ради помощи сюзеренам.
Девиз:  «Единство и процветание».
Герб:  два смотрящих друг на друга рога на красном фоне.
Лоудбеллы не радеют за чистоту крови, для них не так важно, чтобы леди и лорды избирали для себя мужей и жен из числа знати, они охотно позволяют им отходить от привычных устоев. Земли древнейших вассалов достаточно обширны, а замок Ворнингбелл ни разу не сменил своего местоположения, хоть и был неоднократно отстроен заново после войн.
Правит родом леди Шау Лоудбелл, в свое время она вышла замуж за рыцаря, которому позволили покинуть службу, сира Отто Тихого из Серого Братства. Наследники – сын Велес, на 573 г. э. к. пропавший без вести, и дочь Сэйра.

Виллингпэриш  – одни из древнейших вассалов Холдбистов. Известны своими горячностью и несгибаемостью во время сражений, про них часто ходят слухи, что они не чувствуют боли или же она, напротив, дарует им прилив сил. Представители Ветви очень дружны; в отличие от сюзеренов поддерживают отношения и всегда держатся друг друга, стараясь не расселяться далеко и не покидать север. Их нельзя назвать самыми преданными вассалами Холдбистов, несколько раз во время войн прошлых веков они сменяли сторону, примыкая к другим северянам, но никогда не оказывали поддержки тем, кто живет значительно южнее.
Девиз:  «Только в цель».
Герб:  треснувшая пополам черноволосая голова без лица на серебристом фоне.
Родом правит Винсент Виллингпэриш, ныне находящийся в плену у Культа Первых.

Слипингвиши  – вассалы запада. Ветвь старается не вмешиваться в вооруженные конфликты и всячески избегает войн и сражений. Когда Лоудбеллы созывают знамена, они стараются до последнего отложить принятие решения и не тратить силы на войны. Ходят поверья, что среди этого рода имеется немало способных говорить с умершими, этим же объясняют то, что представители Ветви часто успешно избегают конфликтов.
Девиз:  «Были, есть и будем».
Герб:  черный фон, четыре золотые звезды и два открытых глаза, прочерченные золотистыми линиями.
В данный момент земли должна унаследовать старшая дочь правителя, Бреган Слипингвиш, однако это не подтверждено Его Величеством, так как леди пропала без вести после нападения Зейира Флейма. Законные наследники по мужской линии мертвы.

Грейвул  – вассалы Бладсвордов. Хитрые, не в меру амбициозные, что несвойственно жителям востока, ищут, как добиться большего. По некоторым сведениям, Грейвулы некогда были вассалами Холдбистов, но из-за немногочисленности и слабости подвергались постоянным нападкам и то ли самостоятельно сбежали, то ли были изгнаны и нашли себе пристанище на востоке.
Девиз:  «Без лести предан».
Герб:  три сидящих белых волка, с красными ошейниками на сером фоне.
Ныне родом правит Лиара Грейвул, которая пошла путем Шау и избрала себе мужа не из лордов, а из простонародья. Утто Грейвул, в отличие от сира Отто, приспособился к новой жизни и ради процветания рода стал полноправным лордом, изучив все, что необходимо для соответствия высокому званию.

Голдрэт  – вассалы Старскаев, поговаривают, что когда-то давно, еще во время Эпохи Альянсов, служили Форестам, однако одними из первых поняли, кому в конце концов будет принадлежать власть, и переметнулись. Славятся способностью производить огромное количество здоровых потомков, однако лорды редко помогают кому-либо устроиться в жизни. Общительные, ловкие и шустрые Голдрэты как законнорожденные, так и бастарды, легко находят приятелей, собирают вокруг себя единомышленников и умеют вдохновлять народ. Зачастую Голдрэты успевают ускользнуть или спрятаться, если им грозит опасность; поговаривают, что в нескольких их небольших на вид замках имеется сеть подземных коридоров, однако до сих пор никакого подтверждения этому нет.
Девиз:  «Нас тьма».
Герб:  на желтом фоне пять крыс, четыре по углам и одна в центре.
В данный момент имеется немало претендентов на место правителя. После смерти лорда Голдрэта десятки его бастардов объявили о своем желании занять пустующее место, однако, прежде чем посылать прошения королю, выясняют отношения между собой. До тех пор Ветвью руководят советники. Ходят слухи, что они подчиняются Ивтаду или по меньшей мере прислушиваются к его мнению.